Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА 

«Первая няня и будущая первая учительница»«Первая няня и будущая первая учительница»Первая школа в хуторе Рябов была организована в 1898 году при церкви и называлась церковно-приходской школой. Она была одногодичной и предназначалась для обучения казаков грамоте перед их действительной службой, в основном, умению читать и писать и знаниям основ закона божьего. Тогда считалось, что этой грамоты для рядового казака было вполне достаточно.

Но в новом, двадцатом, веке жизнь настолько развернулась, что царская власть, а за ней и казачья, стали открывать начальные общеобразовательные школы, реальные училища.

Мой дядя Привалов Никифор Иванович, успел закончить два или три класса новой школы, построенной в 1910 году, а мой отец, наверное, один класс, еще в церковно-приходской школе. Никифор Иванович оставил две грамоты за отличную учебу и прилежное поведение. В грамоте, датированной 16 мая 1910 года, его называют учеником 2-го класса приходского училища. А во второй грамоте за 10 мая 1911 года его тоже называют учеником приходского училища, не называя класса, по счету это уже третий год обучения. Наверно, первый год обучения был в церковно-приходской школе. В своих анкетах, будучи уже красным командиром, в графе образование Привалов указывает на окончание ЦПШ (церковно-приходская школа), что по тогдашним понятиям означало всю начальную школу.

Следопытам школьного музея Рябовской школы предстоит дознаться, как происходил переход от церковно-приходской школы к приходскому училищу, и к начальной школе 20-х годов, уже при советской власти.

Построенная новая школа в хуторе Рябов была повернута своими окнами прямо на плац, как тогда называли площадь в центре хутора. Школа разместилась не много повыше от церкви, считая от речки Едовли.

Для меня пока не известно, сколько классов было в Рябовском реальном училище, два или три, работала ли она в первую мировую и в гражданскую войны. Моя сестра в третьем колене, Казьмина Александра Ивановна, учительница начальных классов с 1937 года, назвала три класса в царское время. Она считала первым классом, для Никифора, 1908-1909 учебный год обучения, когда он учился в церковно-приходской школе в ограде церкви.

В двадцатые годы Рябовская школа, постепенно, почти с каждым годом прибавлялась и развернулась, сначала в начальную четырех классную, а в тридцатых годах в неполно-среднюю, семилетнюю, общеобразовательную школу.

В 1933 году, к моему поступлению в первый класс Рябовской школы, в нашем районе работали учителями уже выпускники Урюпинского педагогического училища – такими стремительными темпами развивалось всеобщее образование в стране.

Помню, как мы, я и Гриша, встретились в Федкином саду, за Едовлей, с четырьмя студентами Урюпинского педучилища. Три из них, будущие учителя начальных классов, тезки по имени и отечеству – все Александры Ивановны, были уже знакомы мне, так как одна из них была моя тетя Шура Привалова. Второй студенткой была Казьмина Александра Ивановна, а третьей студенткой была полная тезка моей тети, тоже Привалова Александра Ивановна из соседнего двора и отличалась от подруги по уличному прозвищу Самсоновых. Это в их, общий колодец с журавлем, заглядывал латышенок Отик, и я часто проходил мимо этого колодца, направляясь во двор  деда Ивана. Там, в трех соседних дворах с одним водопоем, я и встречал этих тетей, и запомнил их.

А четвертой студенткой была сестра Гриши, недавно поступившая в педучилище. Еще перед вступительными экзаменами в Урюпинске будущая учительница Александра Федоровна Кузнецова встретилась с тремя девушками из центра своего хутора, и, спустя какое-то время, пригласила их в свой вишневый сад на окраину Ольшанки.

Все четыре девушки пришли в праздничных нарядах, веселыми и счастливыми от своих успехов, с громким смехом рассказывали, как они встретились в училище, как вместе возвращались домой, как не выдержали медленной езды на волах. Слезли с подводы, оставив свои вещи вознице, и побежали напрямик  мимо Рябовских прудов в родную окраину, в Ольшанку. Тут Санюрка и показала им на свою хату.

    - Ты  затем и уговаривала нас идти пешком, чтобы показать Федькину хату!? Но придется тебе идти за своей сумкой к Махорке, там и встретимся! – Хохотали подруги.

Будущие учителя были нескрываемо счастливы своей судьбой – такая завидная тогда была профессия учителя!

 Когда  впервые они услышали клич ко всем гражданам страны, а, особенно, к ее молодежи с призывом учиться, еще девочки, не одногодки, стали настойчиво учиться. Они, каждая по-своему, сумели преодолеть первый этап учебы, закончили неполно-среднюю школу, и поступили в одно из престижных училищ страны.

Александра Привалова (Емельянова), самая старшая из них, раньше всех, в 1926 году, закончила Рябовскую начальную школу, потом Усть-Бузулукскую  семилетнюю школу. За ее учебой следили не столько родители, сколько брат Никифор, служащий в Красной армии, вдали от хутора. И первые письма, приходившие от него издалека в хутор, вскоре стали проходить через грамотные руки Александры. Брат Никифор ездил в очередной отпуск к родителям через Урюпинск, где и определил дальнейшее направление учебе сестре. После окончания семилетки Александра поедет, по приглашению, на службу к брату в далекую Среднюю Азию, в город Андижан. Эта поездка по огромной территории страны Советов отметится в ее жизни, как наглядное закрепление знаний, полученных в школе. Никифор убедил сестру непременно поступать в Урюпинское педучилище, и получать профессию учителя младших классов. Потом Александра Ивановна будет рассказывать об этой поездке своим первым ученикам, в том числе и своим  племянникам и племянницам, с которыми она в ранней молодости приобретала навыки воспитания детей. В поездке к брату через всю страну, она увидела своими глазами, какая интересная работа открывается перед учителями обновленной страны, насколько важна и престижна профессия педагога. Александра Ивановна Привалова будет учить детей в соседнем хуторе Малиновке, и, выйдя замуж там за Петра Емельянова, вернется в свой дом, и школу родного хутора.

Вторая Александра – Казьмина, на три года моложе своей детской подруги и двоюродной сестры, успела закончить все семь классов Рябовской НСШ и потом поступить в педучилище. Она будет учить детей в хуторе Ежовском и в райцентре, станице Усть-Бузулукской.

Такая же интересная жизнь сложится и у третьей соседки, внучки Самсона Привалова, но ее я мало помню, но, вспоминая, представляю, как ей было трудно учить детей – у нее с раннего детства не было нескольких фалангов на пальцах рук, и ее называли куцепалой. Но и она стала хорошей учительницей младших классов.

Самой младшей из четверых будущих учителей будет Александра Федоровна Кузнецова, которой посчастливится учиться в первой четырех классной и потом семилетней Рябовской школе. Она успела закончить четыре класса  и перешла, к началу развертывания занятий в первый в хуторе, пятый класс Рябовской НСШ, который был организован по приказу Министерства просвещения.  

В один из праздников Гриша на правах хозяина показывал пришедшим в гости девушкам места, где были уже спелые вишенки:

— Смотрите! Смотрите, какая спелая! Ажник черная!

Мы вызвались помогать им в нагибании вишневых гибких стволиков, и пригибании макушек старых стволов, понимая их неудобства доставать высокие ветки из-за своих, недостаточно длинных, юбок. Или, наверное, нам что-то неведомое передалось от них, и мы, кроме помощи, явно хвастались перед девчатами умением лазить по деревьям. Но кто-то из нас тихо сказал «невесты», а другой дерзко выкрикнул это слово, и оба вместе стали дразнить их: «Невесты! Невесты!»

Как бывает у многих мальчишек-подростков, так и у нас с Гришей, вместо ласкового слова вылетела дерзкая дразнилка.

 - Ну, запомните! Скоро приедем учителями, мы вас научим, как гостей принимать! – Смеялись в вишневом саду студенты.

На моих глазах росли, и так же быстро утверждались, как вишневая поросль, мои первые учительницы.

Гриша тогда был еще дошколенком, а его сестра Санюрка только окончила, первый в хуторе, седьмой класс, и с первого сентября будет учиться в Урюпинском педагогическом училище.

 

***

 

 Когда я пошел в начальную школу, началось ее развертывание в семилетнюю школу. Тогда она уже стала занимать три дома, размещенных близко друг от друга и немного западнее церкви. В основной, Большой, школе размещались четыре старших класса, по отношению к моему первому классу.

Коля, окончивший 1-й класс, перешел во 2-й класс, и будет ходить в это здание, пока не закончит все семь классов Будущая учительница Александра Федоровна Кузнецова окончит четвертый класс начальной школы, и будет ходить в пятый класс открывшейся Рябовской неполно-средней школы, пока не закончит седьмой класс

 В освободившемся помещении основной школы открывался первый 5- класс Рябовской неполно-средней школы (НСШ) и надолго остается четвертый класс.

Мой 1-й класс разместили в бывшем поповском доме с балясами, как бы разделяющими верхний и нижний, полуподвальный, этажи. В нем, кроме 1-го класса намечали разместить на следующий год 2-й класс и школьную библиотеку вместо аптеки. А в низах оставлялась колхозная пекарня, в которой, кроме хлеба, готовили горячие блюда для детских яслей и сада.

3-й класс, в котором я буду учиться, разместят в третьем доме, стоящем через Верхнюю улицу напротив поповского дома. Этот дом, по-видимому, был кулацкий и оказался в одном дворе с основной школой. В этом доме до этого размещался Рябовская изба-читальня, были занятия по ликбезу (ликвидации безграмотности). В мое время рядом с 3-м классом был пионерский уголок.

Мой 4-й класс будет в основной неполно-средней школе – все четыре старших класса 4-7 будут в одной, Большой, школе.

 

***

 

 Когда мне исполнился восьмой год, а старший брат уже проучился в первом классе, мои родители стали готовить и меня к школе. Мама повела меня к портному Яценко, который жил недалеко от нас, а с его сыном Сашей мне предстояло поступить в первый класс. Портные, отец и мать Саши, сняли с меня мерки, сшили рубаху, и я в новом учебном году пошел в обнове. Для книжек, тетрадей и карандаша мама сшила мне из какого-то старья простенькую сумку с одной заплечной пряжкой из того же материала. Для счета на уроках арифметики отец или брат, а он у нас был уже мастеровым пареньком, помогли мне сделать десять палочек для уяснения науки арифметики. В качестве чернильницы мне нашли подходящий пузырек из-под лекарства. Тогда в обиход школьников только что входили чернильницы-непроливашки, и ее не сразу удалось приобрести, а пузырек с пробкой пришлось носить в руке. И сумки, и руки, и книжки у неряшливых школьников были в чернилах, иногда и у меня.

Специальных чернильниц, называемых школьниками непроливашками, в магазинах не было. Если они и появлялись в продаже, то редко. И нужно было сдать несколько десятков яиц в магазин сельпо (сельского потребительского общества), а на вырученные деньги покупать школьные принадлежности. Но самостоятельно зарабатывать не большие деньги мы скоро научились в школьных, октябрятских и пионерских, организациях, сдавая утильсырье для вторичной переработки.

В первый приход в школу на ногах у меня были легонькие казачьи чирики, сшитые отцом из мягкой кожи. Выглядел я черным от летнего загара, с наголо постриженными, но очень черными, волосами, в серой рубашке, подпоясанной специальным, магазинным, шнурком с махрами на концах. В посеревших от летнего ношения, когда-то черных, штанишках, я подошел к школе, а точнее, к дому, в котором тогда размещался первый класс. Вместе с провожающими взрослыми нас сопровождали и дошкольники. Выбежал со своего двора, близкого к школе, и подросток Митя Ионов.

 В школу тогда принимали с восьми лет, а брат мой, поступил, даже, на девятом году жизни, так как день рождения у него в декабре. Мите надо было приходить в школу на следующий год, а он уже прибежал поглазеть на первоклашек. Так вот, этот Митя почему-то заметил меня и крикнул так громко, что услышали все столпившиеся у школы:

-  Цыган! Цыган!

И все первоклашки подхватили это слово и прилепили мне вторую, школьную, кличку. Тогда почти каждый школьник, за редким исключением, имел не официальную кличку.

 

Учеба давалась мне трудно, особенно, написание букв и разговорная речь.

В первой четверти учебного года мы учились писать палочки и крючочки, прежде чем написать целую букву. Они не получались, а их писать требовалось много, но почему-то этот труд казался мне не нужным. И долго ко мне не приходил успех, который поднял бы мой трудовой дух. Но настойчивое требование родителей и учителей относиться к нашей учебе, как к работе, медленно и незаметно давали положительные результаты, за что учителя ставили хорошие оценки и часто хвалили, и все в классе успевали. Получилось так, что в нашей семье Коля понял свой успех в практических делах родителей, и потому старался быть все больше во дворе с родителями и бабушкой. А я, выполняя все домашние задания учительницы, сначала по принуждению, постепенно уяснял себе, что успех в учебе обязательно придет. И эта настойчивость из года в год перешла потом в убежденность.

 А родители одинаково одобряли и помощь в хозяйстве Коли, и мои успехи в школе. Не каждому дается все сразу, говорили они.

Рос я в Рябовской школе медленно и долго оставался маленьким в росте. Родителям и бабушке это было понятным, а Коля возмущался. Как-то бабушка дает брату задание:

— Коля, сбегай за большие ворота и пригони телка.

 А Коля вместе с другом Пашкой уже составили план убежать пораньше из дома на встречу коровы, и, заодно, поиграть с хуторскими ребятами:

— Пусть Тошка пригонит!

— Да он еще маленький, он кол из земли не вытащит!

— Он всегда у вас маленький. Раскачает кол и вытащит!

И, видя бабушкину непреклонность отменить приказание, возмущаясь вслух, Коля скорее побежал выполнять и это приказание.

И, действительно, прирастал я очень мало. Мама объясняла это так:

— Родился ты в поле, и был таким плохеньким и слабым, что, даже, поп, нарекая тебе имя, назвал три дурных имени, тогда мы с отцом, не раздумывая, согласились на первом. А ты упорный, вот какой вымахал, но по сравнению с Колей ты всегда будешь младшим братом. А рост твой еще прибавиться.

Только потом, будучи допризывником и призывником, я вырос до нормального, среднего роста.

Читать в школе и дома я учился по букварю, старалась помочь мне и мама. Она пробовала учиться в системе ликбеза, но по причине своей постоянной занятости, смогла только запомнить все буквы. Слыша, как я не однократно произносил буквы, а сложить слоги не мог, она, тоже, как учительница, твердила мне: тяни, тяни голосом. Как тянуть, я не понимал, и не помню, как преодолел этот барьер.

 Это все потому, что и на уроках пения у меня, тоже, были проблемы.

 Мой детский друг, пошедший в школу на два года позже меня, рассказывал мне, что его научил складывать слоги, мой брат Коля, будучи тогда трехклассником, а учитель, выходит, не смог. Идя в школу, Коля спросил Гришу, как дела с учебой, а Гриша признался, что не может читать слова. Тогда они остановились и Коля такими же словами «тяни и пой буквы» научил Гришу читать простые слова по букварю. Выходит, не простое дело быть учителем.

Вспоминаю, спустя годы, такой случай в институте. Мы, тогда пришедшие с фронтов войны, споткнулись на высшей математике, с помощью которой постигались понятия международной телефонной связи, отчаялись из-за непонимания сложной науки. Но седые профессора, собрав нас для не принужденной беседы, рассказали о своей учебе, и убедили нас, что все зависит от нашей настойчивости преодолеть временные трудности, нужно только потерпеть еще полгода, и наши головы просветлятся. Выходит, и профессора не могли понятно рассказывать свою теорию без нашего напряженного труда с книгами.

В ранней школе тоже не все можно было понять ученику без своего труда.

Первой своей учительницей считаю Александру Ивановну Привалову. Она, младшая сестра моей матери, рано начала заниматься с нами, нянчить и воспитывать детей старших сестер Екатерины и Татьяны. Затем, преодолевая трудности, закончила Урюпинское педагогическое училище и получила квалификацию учительницы начальных классов.

Может быть, я что-то и путаю, но заполнился такой случай.

 Мы тогда, в первой четверти учебного года, в классе и дома, писали простым карандашом. Уже знали, что карандашную описку в тетради можно было стереть резинкой, но это запрещалось учительницей. А второклассник, мой брат Коля, подсказал мне, как это, запретное дело, можно было поправить резинкой. Но настоящей стерки-ластика у меня не было, а купленный ластик я уже потерял. И я решил воспользоваться отрезком от подошвы старой резиновой обуви, по совету того же мастера Коли. А аккуратно стирать не правильно написанные буквы я еще не научился, и потому запачкал домашнее задание. Александра Ивановна заметила это и поставила мне «двойку». Тогда я совершил еще более запретный поступок, решил стереть отметку, чтобы не расстраивать родителей. Но делал я это воровски и наспех, и протер на листе дырку, исчернив резинкой тетрадный лист. Александра Ивановна и это, мой скверный поступок, сразу обнаружила и приказала, громко и на весь класс, рассказать родителям, попроси их придти в школу. Как было стыдно и обидно! Да еще долго терзался, пока мама не встретилась с учительницей, да отчитала меня за грешное дело.

 Я не путаю Александру Ивановну с Клавдией Евдокимовной, которые тогда были учителями начальных классов. Просто интересно сейчас вспомнить их, первых наших учителей, как и Чернышева Ивана Матвеевича у Гриши.

 Представляю, каким грустным мог быть разговор родных, многодетных, сестер, мамы и тети Шуры, которой могла рассказать о моей проделке Клавдия Евдокимовна.

 

***

Издалека видятся отдельные эпизоды, связанными со школьными и колхозными делами.

 В первом классе, обычно, к ноябрьским праздникам Великого октября нас принимали в отряд октябрятов. Тогда считалось, что октябрята являлись наиболее организованной частью молодежи и должны были быть примером для всех детей в школе, как в учебе, так и в быту. С помощью октябрятской организации старались привлечь внимание школьников младших классов к общественным мероприятиям, к новой жизни, к новым праздникам хуторян, района и, вообще, всей страны. С этого начиналось воспитание нового советского человека в духе социалистических и коммунистических понятий, по которым приоритет в жизни отдавался в первую очередь обществу, а, во вторую очередь, личности. Октябрята, пионеры и комсомольцы готовились строителями нового общества. Мы, малыши, не очень хорошо разбирались во всех этих словах, но нам нравилось, когда нас хвалили за учебу, хорошее поведение в школе и на улице, за участие в общественных мероприятиях, за помощь родителям – за все то, что внушали нам и родители.

 Но мы скоро уяснили себе и то, что во многом учителя знали больше родителей. Потому мы верили учителям, но не могли пререкаться и с родителями. Когда я, придя из школы, сообщал родителям про хуторских кулаков, то они как-то сразу ставили меня в недоумение:

— Не они кулаки, а ты с Колей пока еще дураки.

Я не понимал, но сразу замолкал и переключался на свои дела. У меня своих обязанностей было много дома и в школе.

 А учительница водила нас после уроков то на молочно-товарную ферму, то на колхозный двор – и везде, и все поясняла. Нам интересно было уяснять новые для нас понятия.

На ферме, подойдя к загону с телятами, учительница предложила нам взять шефство над телятами. Это понравилось и взрослым скотникам, которые заулыбались, и приняли участие в нашем новом мероприятии. Мы полчаса спорили между собой, кому и какой телок достанется для шефства над ним. Дома я рассказывал об этой экскурсии бабушке и маме и они, тоже, назвали меня молодцом.

Особенно, понравилось нам событие, связанное с отправкой тракторной бригады на весенние работы в поле. Первый класс вышел на колхозный двор к Амбарам, где было много колхозников, отъезжающих с бригадой. Были тут и провожающие родные, и просто пришедшие хуторяне на этот праздник первого выезда в поле. Первоклассники глазели на небывалые машины в хуторе, трактора, мешались и громко кричали на этом открытом уроке. Было весьма удивительно и интересно узнать, что трактор был сильнее волов и лошадей. В тракторе, говорили, было пятнадцать лошадиных сил. Мы завидовали молодым парням, которые управляли этими громадными тракторами СТЗ, сделанными на Сталинградском тракторном заводе.

 

С прибытием первых тракторов их сосредоточили в Рябовской машинотракторной станции (МТС), которая строилась не на пустом месте, а на базе совхоза «Дальний». МТС размещалась в верховьях Чищеватского оврага, который начинался в двух километрах от хутора, если ехать в станицу Вешенскую через Белогорский хутор. Чищеватский овраг спускался по северному склону в Рябовскую долину и к речке Едовля. В самом начале оврага уже были построены, еще при совхозе, и теперь в МТС, дирекция, мастерские, столовая, клуб, магазин и жилые дома для начальствующего состава и рабочих. Теперь все сельскохозяйственные машины, трактора, комбайны, автомашины и прочие орудия труда сосредотачивались в МТС и предназначались для обслуживания колхозов Дальнего края нашей области. Эти колхозы и их поля размещались в хуторах Рябовского, Политовского, Гремяческого, Ежовского, Андрияновского, Станововского и Малиновского сельских советов. В самих колхозах создавались тракторные бригады, отдельно из колесных и гусеничных тракторов.

Трактористы, комбайнеры, шофера и прочие механизаторы готовились на организованных курсах в райцентрах и больших станицах. Должности полеводов в колхозах, которые временно занимали лицами из числа умелых колхозников, постепенно заполнялись более квалифицированными агрономами. В сельскохозяйственные техникумы и курсы сельских механизаторов шли выпускники общеобразовательной школы и молодые колхозники. Механизаторы МТС, как правило, работали в тех колхозах, в которых жили их семьи, или в ближайших хуторах.

После первого примечательного праздника выезда первой бригады колхоза на весенне-полевые работы, неоднократно, каждую весну, а то и другое сезонное время можно было видеть с нашего бугра, как тянется колонна техники МТС от Амбаров в дальние поля колхоза, и это нас радовало.

 

С образования МТС, в продуктовом рабочем магазине Чищеватки можно было купить хлеба, за рубль буханку. Расстояние до того магазина было такое же, как и до политовских Казьминых, моих крестных Максима и Дуси. И я иногда, когда дома были деньги, ходил туда за хлебом, если он оставался после закупок рабочими МТС. Но не всегда были этот рубль и время сходить туда.

 

В весеннее время школьники помогали колхозу отлавливать сусликов, которых тогда было много.

 Учительница объяснила нам, что суслики съедают много хлеба. А расплодились они на межах единоличных полей. Они живут в глубоких норках и роют их на целене, то есть, на межах. Когда колхозники вспашут все единоличные поля в единое колхозное поле, а мы отловим многих сусликов, больших потерь урожая не будет. Так и получилось на наших глазах: мы, школьники, и колхозники за три первых года перевели их почти всех.

Суслик роет нору вертикально вниз, и на глубине около метра делает поворот и расширяет нору до просторного гнезда. Поймать суслика, как оказалось, было не сложным делом, хотя перед выходом в поле, нас основательно инструктировали и готовили.

 Надо было взять с собой ведро, которым надо притащить воды к норке суслика. Чтобы не таскать воду из, далеких от норок, луж, мы выходили на охоту ранней весной, в солнечный день и вначале таяния снега. Тогда во многих балках и ярах можно было найти достаточного количества воды. В тех местах, где воды в поле не было, надо было подвозить воду в бочках. Но для малышей отводились места, близких к хутору, где воды было много.

Вторым важным инструментом для ловли сусликов был крючок из толстой проволоки, но чуть тоньше карандаша, и, примерно, до метра длиной. Этим крючком вытаскивали из норы суслика. Но ребятам крючок не понадобился, ибо с ним было больше возни, чем требовало дело.

 Надо было принести воды, опустить крючок в нору, налить в нее воды столько, чтобы нора наполнилась почти до верха. И ждать, пока суслик не отморозит свой зад, которым он закрывает свое гнездо, от холодной весенней воды, развернется и поспешит выбраться на поверхность земли. Вот тут, когда голова суслика покажется, его надо было подсечь крючком под зад, умело вытащить и, с легкого размаха, шмякнуть о землю.

А ребята, не боясь, что суслик может укусить за руку, все же, не стали пользоваться крючком. Очень скоро и я набрался смелости, и, приложив руку с оттопыренным большим пальцем и оставшимися пальцами вокруг норы, дождался, когда он покажется из норы, схватил его за шею и бросил на землю.

Сусликов мы ловили всем классом и только с теми учениками, у кого была добротная обувь и одежда. Это было в теплый день, работа эта показалась нам не тяжелой и веселой и, даже, азартной: кто больше поймает сусликов. Чаще всего, ребята разбивались по парам – вдвоем легче ловить. Надо, ведь, найти и отследить суслика, в какую нору он убежит. Или сначала, обследовать местность и найти свежую, недавно отрытую грызуном, нору, чтобы затем наверняка вылить из нее суслика.

Ловля сусликов оказалась прибыльным делом. За шкурку суслика в пункте заготовки вторичного сырья давали пять-семь копеек. А на деньги можно было купить школьные принадлежности, игрушки или конфету.

Кроме того, в голодные тридцатые годы, мясо сусликов многие ели, и уверяли, что они не хуже зайчатины, так как питаются зернами различных злаков. Да и мы знали хуторян, таких, как Дубчиха, которая жила за Крутеньким яром, принимала от ребят сусликов, снимала шкурку, мясо себе оставляла, а шкурки возвращала. Правда, наша бабушка и мама считали сусликов вонючими по тому, что жили под землей, где их гнезда  слабо проветривались.

Я упомянул о пункте заготовки вторичного сырья, всякого старья, из которого можно было сделать что-либо полезное для страны. В стране были маленькие заводы, фабрики и артели, которые делали всякие полезные в обиходе вещи, такие как пуговицы и гребешки из костей рогов животных, из шкурок сусликов шили великолепные по тем временам, дорогие шубки. Кроме специальных пунктов, по хуторам ездили лохмотники, как в хуторе звали заготовителей вторсырья: старой и изношенной одежды, рога, шкуры и кости скотины, не говоря уже о металлоломе. Эти заготовители расплачивались с нами, поставщиками всякого хлама, не только деньгами, но вместо денег рассчитывались мелким товаром, как иголки, приколки, рыболовецкие крючки, детские игрушки и тому подобной мелочью, нужной детворе и взрослым. Родители наши не возражали и считали сборы утильсырья полезным делом. И дети обследовали все яры и степи, леса и сады, и нам, иногда, удавалось приобрести интересные и дорогие для нас игрушки, как, похожий на настоящий револьвер, пугач, или фабричный резиновый мяч.

 С игрушками  мы занимались после учебы и выполнения домашних заданий, когда нам разрешали вольготно поиграть.

Когда закончился первый год обучения, и меня перевели во второй класс, было радостно не только нам, малышам, но и родителям. В то время в школе была практика оставлять детей на второй год, правда, в редких, но заметных случаях. Явно не успевающих и не прилежных учеников к учебе, оставляли на второй год обучения.

 Летом, на школьных каникулах, родители не позволяли нам бездельничать, а продолжали прививать нам навыки работы, давали уроки трудолюбия в приусадебном и общественном делах.

В колхозе школьники не прекращали активного участия на добровольных началах по согласию родителей.

 После ловли сусликов в колхозе нам давали работу на прополке полей и на сборе хлебного вредителя клопа-черепашки. В поле колхоза мы выходили по теплым, погожим, дням.

Впервые объединенные в общий клин, колхозные поля с только что перепаханными сорными межами, были очень засоренными. Дети выходили, часто, без мотыг и без перчаток, вырывали сорняки из земли голыми руками. Амброзии тогда на полях не было – про нее не знали и в стране. Но не менее трудным для нас было выдергивание колючего осота из земли. А это была обычная крестьянская работа, и мы привыкали к ее трудностям.

Клоп-черепашка, зеленое насекомое величиной с ноготок, появлялась на колоске пшеницы или ржи, когда наливается зерно, и высасывает из него самые лучшие, питательные, соки. Зерно, если оно поспеет, уродится тощим, не пригодным для хорошей муки, поясняла нам учительница. Мы собирали его тремя пальцами, указательным, средним и большим, снимая черепашку в ладонь и заталкивая его в бутылку. За полулитровую бутылку черепашек учетчик колхозной бригады начислял 75 соток трудодня.

 Труд в колхозе уже оценивался не «палочками», и не рублями с копейками, а трудоднями и его сотками, и записывался в ведомость трудодней.

На уроках в школе родиться дерзкая идея, накормить черепашку железными опилками и потом собирать клопа магнитом. И будем еще долго носиться с этой шуткой до старших классов, в которых узнаем от учителей-аграномов об опрыскивании ядохимикатами злаковых культур.

Моя мама была всегда ударницей труда и зарабатывала более 600 трудодней в год. Начиная с третьего и четвертого классов, и мне начисляли трудодни. В конце года на выработанные трудодни колхозникам выдавали зерно и другими продукты. А количество выданного продукта на трудодень было в зависимости от урожайности полей, от остатков после сдачи продуктов государству.

Но в первые годы колхозникам на трудодень выдавали мало продуктов, только трактористы получали обязательные З килограмма зерна на трудодень, но это будет не скоро, после войны.

 

Во втором классе я учился средне, лучше мне давались чтение и математика. По русскому языку, особенно, по чистописанию были большие затруднения, видно, не хватило терпения стараться писать, чистописание получалось грязноватым.

Дома помогать было не кому. Отец слабо писал, к тому же, во время своей длительной болезни не вникал в наши школьные дела. Мать тоже умела только расписываться «Кузьмина» и различать буквы, но была в таком напряжении по работе, что у нее не было время и самой доучиваться, и нас учить. Помощь мне с Колей она оказывала только напоминанием о домашних работах. Также делала и бабушка, ожидая от нас какой-либо помощи по хозяйству, но, иногда, внимательно прослушивая наше чтение и удивляясь нашим успехам.

Но именно они, родители и бабушка, на примере своей безграмотности, внушали нам необходимость учения.

Я старался постичь науки, но приходилось что-то заучивать наизусть, зубрить, до прихода понимания.

Только после выполнения домашних заданий учительницы, и, в школьные каникулы, мы попадали под бабушкино наблюдение, у которой никогда не было перерывов работы в приусадебном хозяйстве.

 Огородов и садов у нас было много. Трудными работами мы считали уход за посажеными участками огорода и грядками в огородах. А сажали мы много грядок, учитывая не урожайность в засушливые годы и свою большую семью. Подрастали наши сестры, и, все вместе, за столом, имели хороший аппетит. Своими заботами о хлебе насущном родители постепенно доводили до нашего сознания оказывать помощь им в домашнем хозяйстве.

 Весной на огородах, освобожденных от снега и зимнего хлама, все дети и взрослые, с радостью теплым солнечным дням, с большой охотой, принимались за работу. И мы, дружно и незаметно,  засаживали большие грядки огорода различными овощными культурами. А вот ухаживание за грядками казалось нам тяжелым делом, особенно, в жару, когда появлялся большой соблазн поиграть на воле, хотелось в холодок тени или искупаться в пруду или в  свежих ямках реки. Тут уж менялось наше весеннее настроение на уныние. Полоть и окучивать большие поля становилось все труднее. Одна отрада, что после окучивания большого картофельного поля, этот участок оставляли в покое до осени, не считая рыхлении и окучивания до уборки урожая.

 В самые жаркие дни наступала пора обильных поливов огурцов, помидор и капусты, что надо было делать каждый день. Было интереснее поливать грядки и лунки возле ямы на леваде. А вот полив из глубокого колодца – Коля намерил 18 метров! – надо было вытаскивать воротом много ведер воды, и поливать, к счастью, близкие грядки на бывшем скотном базу. Зато в эти грядки не надо было таскать навоз, ибо баз для скота был с хорошо удобренной почвой. Ближайший огород, рядом с глубоким колодцем, мы освоили не сразу, а только тогда, когда бабушка постарела и устала таскать на леваду землю, удобренную на базах подворья, а мы были еще слабенькими и не могли унести даже полведерка. 

Бабушка учила нас лить в каждую огуречную грядку по четыре ведра, а под помидоры и капусту по ведру. А грядок было много, бабушка солила огурцы и помидоры в двадцати ведерных кадушках.

 Физическая зарядка в начале нашей жизни, и кушанье овощей с огородов, считая и съедания многих витаминных и лекарственных трав, дало нам крепкое здоровье.

По-своему, нравилась нам работа в прохладных и уютных садах, в малых вишневых и терновых, особенно, в большом саду на десятки стволов яблонь и груш. Сушки мы готовили мешками и большими ящиками, ибо взвар из нее было третьим сладким блюдом.

Когда трава в саду и на леваде вырастала, мы скашивали ее на сено. Первым из нас работать косой научился Коля. Он рано перенял у отца готовить косу, отбивать ее лезвие на отбойнике и точить полотно косы, устанавливать ручку держака по своему росту. А после скашивания травы, поддерживали чистоту в садах с помощью мотыги, лопаты и топорика, которыми срубали бурьян, крапиву и молодую поросль.

Каждое утро и, особенно, после ветра, а то и бури, бабушка посылала нас собрать сбитые ветром яблоки и груши. Собранные фрукты надо было привести в порядок. А почти все яблоки были кислящие, как дикие, лесные, яблоки, но, все же, мы их различали по вкусу, отмечая каждое из них по-своему, как кислые и сладкие, и поедали их, считано и не считано, помногу. А сладость взвару придавали сладкие груши, вишни, сливы и терн.

Дед Ананий, а после него, и отец, брали саженцы либо в лесу, либо у знакомых хуторян, в саду были и привитые деревья, в основном яблони.

 Каждая яблоня или груша сажались в честь рождения детей или, оставивших память о себе, близких родных. Очень скоро мы называли деревья своими именами, так было лучше ориентироваться при повседневных разговорах: яблони папани, мамани, бабушки, дяди Васи, дяди Егора, дяди Володи, тети Маришки, брата Коли,  и так для многих из нашего рода. Тут были родственники всех ветвей Казьминых, родственников которых мы никогда не видели, и, по-моему, не пытались представлять, просто запоминали. А вот в честь моих сестер деревьев не сажали: отец заболел, и пришла другая, колхозная, жизнь, когда сад попал под опеку бабушки и нас, пятерых внуков и внучат ее.

 Собирать фрукты могли все и всех возрастов, как только встал на ноги.

Принесенные из сада, яблоки и груши сортировались. Не годные, не дозревшие и гнилые, фрукты относились курам, поросенку или корове, а хорошие резались на сушку. Впрочем, груши, которые в хуторе называют Желтыми, раскладывали целыми на пол и ждали, когда они улежаться, потемнеют, станут мягкими и сладкими. Тогда их бабушка ставила на противнях в горячую печь, где они немного подсушивались, а потом окончательно досушивались на солнце, на специальной повети или на твердой крыше. При этом надо было следить за погодой: при приближении дождей, фрукты надо было снять с повети. Высушенные фрукты прятали на хранение.

В операции сушки фруктов дети принимали самое активное участие. Мы их заготовляли мешками, и были обеспечены круглый год. Кроме взвара, сухофрукты шли на начинку пирогов и сладких пирожков. Но хороших взваров не получишь только из яблок и груш, к ним надо было добавлять вишни, терн и сливу. Все эти фрукты собирались также не без участия детей. Фрукты заготовляли и в моченом виде в подслащенной воде, в бочках и кастрюлях. В то время стеклянной посуды не было, и не могли делать консервирование с герметической закруткой банок.

Кроме работ в саду и огороде, дети ухаживали за скотом и птицей, пасли их на своем бугре.

 

***

Когда я пришел  после летних каникул в 3-й класс, то оказался в третьем здании, отведенным сельским советом, как и поповский дом, для организуемой в хуторе неполно-средней школы. Это здание стояло через Верхнюю улицу,  напротив поповского дома. Теперь третий класс оказался в общем дворе с основной школой. Школьный двор прочно отгораживался со всех четырех сторон дощатым штакетником. Школьники входили во двор со стороны маленьких ворот со стороны церкви, а с запада через въездные ворота с Верхней улицы, если они были открыты.  

В начале третьего учебного года наш класс направили на уборку подсолнечника. Тогда комбайнов еще не было, и подсолнечник убирали руками. Школьникам порекомендовали сделать простые резаки, но многие из нас предпочли кухонные ножи.

Помню, как я опаздывал к месту сбора, потому что меня дома еще не собрали, не находили сумки для миски, ложки и ножа, беда в том, что чашка не влезала в найденную сумку. Других подходящих сумки и миски не находилось, с трудом мама затолкала чашку в маленькую сумку. А в поле нас кормили пшенной кашей, подсоленной и заправленной подсолнечным маслом, и была она очень вкусной.

 Убирали участок, близкий к хутору, возле Маяка и Флорова барака.

В третьем классе я стал регулярно посещать школьную библиотеку, которая тогда размещалась в бывшем поповском доме на верхнем этаже, где до моего поступления была хуторская аптека.

В библиотеке мне дали детские рассказы, среди них Бежин луг Тургенева, рассказы Пришвина М. М. и Бианки про зверей и птиц. Я стал приносить их из школы и читать маме и бабушке, которые переспрашивали, явно интересуясь, и хвалили меня за интересные рассказы. В то время мы назвали свою дворовую собаку Яриком, в память о пришвинской охотничьей собаки, найдя сходство с ней своей собаки. С тех детских рассказов и возник у меня особый интерес к книгам о природе и животном мире.

Коля уже был в четвертом классе и принес однажды какую-то книгу и, чтобы экономить керосин в осветительной лампе, придумал коптилку с фитилем, и допоздна зачитывался книгами. Бабушка не выдерживала и просила с печи:

-  Коля, хватит читать, глаза испортишь, да и гас беречь надо!

-  А я, бабушка, у папани воска выпросил и сделал восковой фитиль. Вот главу дочитаю и потушу. – Отвечал неуемный Коля.

-  Вечно ты что-то придумываешь! Голову какую-то! – бурчала и кряхтела бабушка.

После окончания третьего класса, в одиннадцатилетнем возрасте, я поехал с мамой на сенокос, который в тот год был на самом дальнем поле, между Четвертой Лесковой балкой и Прудами – так называлась граница с андрияновскими землями. Там на невидимой границе соседних колхозов, еще в двадцатых годах при Новой экономической политике советской власти, купцом Ребенко были построены пруды для водопоя закупленного скота на Рябовских ярмарках, и поддерживаемых колхозами.

Впервые мне доверили вождение волов под наблюдением матери.

На бугре и до самой впадины, где брала начало наша речка Едовля, трещали конные сенокосилки. Колхозные бабы (казачки) сели на только что скошенные первые рядки травы, развязали свои узелки с не хитрой едой и начали завтракать. С раннего утра они в работе: сначала дома, потом торопливые сборы под окрики не терпеливых казаков, уже запрягших лошадей в сенокосилки и волов в арбы, долгая, семикилометровая, езда на жесткой арбе. А они еще и пели всю дорогу, позабыв про завтрак, грустно провожали ольшанские дворы, спускались с визгом и криками по крутому спуску в Анлрюшкин лес, рассыпаясь по лесу на подъеме, облегчая быкам арбу. К  месту покоса приехали, когда солнце приближалось к полуденному зениту. Теперь, после завтрака и в выжидании, когда подсохнет трава, кто-то уже и дремал.

Казак завершающий первый круг гона покричал:

— Бабыньки, а мы вчера верх бугра, от Прудов до Лесковой скосили, и трава высохла. Не ждите, пересохнет!

— Ну, Ивановна, знаем мы, твои способности вершить скирды, потому оставайся здесь, у дороги, где будет стоять скирд сена, а мы пойдем копнить. Присылай своего помощника с арбой, мы ему воз наложим. – Высказалась бойкая Ленка Чепрунова, опережая звеньевую, мою маму, скорым распоряжением.

Мама на сеноуборке была звеньевой, и она уже в пути договорилась, кто и какую работу будет выполнять.

Дождавшись, когда бабы сгребли две копны сена, я, взяв быков за налыгач, повел арбу к первой из них, а мать шла впереди меня и указывала, с какой стороны остановить арбу возле копны. Ловко и быстро, побросав сено в арбу, мама спокойно прокричала мне: веди к следующей копне! Так я переводил арбу от копны к копне, пока мама не наложила полный воз. Тогда мама пояснила, как надо делать развороты с возом. Как просторно было в поле, а я умудрился опрокинуть воз! Сбежалось все звено, все смеялись надо мной, как мне казалось, но мать заступилась:

— Это я виновата! И вы тоже! Нам бы надо начинать с дальнего конца, тогда бы Тошка разворачивался порожняком на том конце и вел воз прямо к скирду!

Я сгорал от стыда, а Надя Самойлова, на много старше меня, обняла за плечи и пошутила:

— Чего раскричались, поднимайте воз и поправляйте его! Ловкий парень, вот подрастет немного, я к Ивановне сватов пришлю.– Не удачный разворот – это тоже наука!

Вдали, в самой балке Едовле, трещали травокосилки, там работали мужчины, я подвозил воза с сеном, а на скирду умело управлялась мама.

 Перед обедом, когда я привел очередной воз, и надо было распрягать волов, мама, спустившись с еще не высокого стога, подошла ко мне, подвела к скирду левым боком и продолжала учить меня:

— Подойди к правому волу Цоб, сними налыгач с обоих волов, приподними правой рукой ярмо, освобождая шею волу, а левой рукой вынимай занозу из ярма. Молодец! Видишь, Цоб сам вынул шею из ярма. Молодцом! Не спеша, опусти ярмо на землю. Теперь распрягай вола Цобэ. Возьми ярмо левой рукой, чуть приподнимай ярмо. Молодцом! Правой рукой вынимай занозу. Устал Цобэ, выталкивай его правой рукой по шее. Да будь ласков с ними! Налыгач не бросай, где попало, а привяжи простым узлом к грядушке арбы. Гони быков на водопой и к зеленой травке возле пруда. И приходи скорее обедать. Мы вот тут в тени под возом и стогом расположимся. 

В самую жару, пообедав, бабы легли вздремнуть, а я побежал к мужикам, которые тоже останавливались на перерыв. Знакомый мне отец одноклассника Пашки Рябова, Василий Семенович, распрягал лошадей, расспрашивал меня о моем трудовом начале. Да и говорил со своими лошадками, называя их по именам, похлопывал их ладошкой и благодарил за их труд. Потом подставил мне ладонь, как стремя:

— Хватайся за гриву и садись на коня. – И дядя Вася подал мне уздечку. – Поведем их на водопой, там и сами искупаемся.

А возле пруда сегодня праздник лета: кругом косари и молодые девчата, не только нашего, но и андрияновского колхозов. Не только голоса взрослых мужских и визг девчачьих вскриков, но и конских откликов от удовольствия водной прохлады. Кого и чего тут только нет – и людей, и лошадей, и молчаливых терпеливых волов! И вся масса земной живности в постоянном перемещении у двух степных прудов создавали впечатления шумной, кипящей и веселой ярмарки, со всех сторон предлагали теплой водички.

 Лишь дремали, а то и, забывшись в коротком сне, каждый на своем привычном месте, в надежной тени, пожилые и уставшие казаки и казачки. Замолчали в середине жаркого дня четкие, на свои «пить-пинек», отдежурившие, в прохладной ночи и утреннем безветрии, перепела. Прекратились заливистые пения жаворонок, допевающих свои трели в  весеннее время – замолкла всякая прочая божья тварь. Глухо стали слышны отдельные звуки.

В тени, под скирдом, отдыхали уставшие пожилые казаки и бабы.

Я тоже был в воде, помогая Семеновичу, купал лошадей, и сам наслаждался прохладой воды.

Наравне с взрослыми хуторянами я становился в трудовой строй, но, по биографии, оказался не казаком, а колхозником.

Вечером, в расчете, что женщины успеют к дойке коров, наш медленный обоз возвращался в хутор, с ним и я на первой подводе, в качестве водителя быков, как выразилась та же бесцеремонная Надя:

— Ты, водила, усвоил ли науку, как управлять быками? Знаешь ли, твердо, какого из твоих рябых быков зовут Цоб, а какого Цобэ? Какой из них Лысый, а какой Рябой? А когда будешь заналыгивать их и запрягать в ярмо, называй их ласково: Лысынка, Рябушка. А ну покажи, какого быка надо погонять палочкой на поворотах вправо или влево?

— Не слухай ее, Тошка! Не вздумай поворачивать – перевернешь нас?! Быки сами знают дорогу домой! – Хохотали и кричали хором, как не уставшие, бабы. – Запевай, бабы!

И я, как будто, не чувствовал усталости, был на седьмом небе, доволен был от успеха прошедшего дня: я многое постиг в этот день, отработав на уровне с взрослыми, и теперь сам везу колхозников по знакомой мне дороге. А что воз сена опрокинул, так это и с взрослыми случается.

 Промелькнуло воспоминание, как позапрошлый год, по этой же дороге, везли с мамой воз сена.

 Мать накосила сена, а вывезти с поля не могла днем, бригадир все не давал волов, да и сама днем на ферме работала. Подводу дали, а ехать пришлось со мной, надеясь, что я помогу. Коля у деда остался, а я, даже обрадовался такому делу. Подъехали к копнам сена, мама быстро накидала сена по самые грядушки арбы, говорит мне, полезай на сено и уминай его ногами, да сам не подходи близко к краю, а то упадешь. И хороший воз наложили, увязали бечевой, мать приказывает: оставайся на возу, а, чтобы не упасть подлезь под бечеву. А сама всю дорогу вела быков, разговаривая со мной, чтобы я не уснул. А ехали мы вот этой же дорогой, а у Платоновых, мама кричит мне, будь внимательным на переезде через Едовлю. Но на самом выезде от речки под колесами оказался косогор. Воз перевернулся, как-то медленно падал, и меня мягко привалило сеном. Мама бегает вокруг воза и плачет:

— Тошка! Тошка! – А я молчу, от неожиданности не сразу откликнулся.

Достался тот воз маме, она, ведь, сутки уже работала, после обеда не отдохнула, как следовало да еще голодная!

Теперь я сам везу ее, и все ее звено. И закончил я уже третий класс.

 

***

 

Для четвертого класса отвели помещение в основной, большой, школе, в которой размещались также и пятый, и шестой, и седьмой классы нашей семилетки. И там же учительская и квартира директора. Старшие классы смотрели окнами в сторону Плаца, а для четвертого класса отвели угловую комнату, в юго-западном углу школы. Помещение четвертого класса было проходным, через него проходили ученики седьмого класса.

 В длинном школьном дворе под общей оградой, протянувшейся вдоль Верхней улице, были хозяйские постройки школы со стороны Пилькиных. Напротив главного входа основной школы, через Верхнюю улицу, еще стояла ограда территории бывшей церкви. Выскочив из школы, ученики старших классов оказывались сразу в центре хутора, между тремя школьными домами и церковной оградой, рядом с изъезженным и истоптанным Плацем.

 Вот на такой территории произойдут все события моей школьной жизни. Да и не только моей, но и жизни всех хуторских учеников.

 Но я жил далеко от центра хутора и потому не был свидетелем событий, которые происходили на главной площади. Я не видел своими глазами и не слышал своими ушами, как начинали строить новую жизнь в хуторе. Как снимали колокола и крест с церкви, как разоряли и разваливали самое большое здание хутора, церковь, как перестраивали ее в клуб колхозной жизни. Не хочу ничего придумывать из того, что узнал от более умных писателей и историков, которым пришлось самим наблюдать революционные события или собрать достоверные, по их понятию, сведения о них. Не запомнил я этих, многих событий, и не осуждаю народ, восставшего против насилия и несправедливости земных властителей. Нас учили в школе грамоте, справедливости и вещали светлое будущее. Мы узнавали многое из того, чего не знали наши родители. Мы видели их муки на переходе к новой, не ведомой ни им, ни нам, лучшей жизни. Но у нас, молодых, была надежда увидеть и узнать о достойной жизни в своем будущем, в то время как родители уже надорвались в этой перестройке. Не буду говорить обо всех, но не хочу кривить душой, чтобы порочить трудные тридцатые годы, ведь, в них прошли и наши светлые моменты жизни. И тоже верно, что кому-то пришлось пострадать от произвола не разумных властей. Как мои родители поверили в наступающей лучшей жизни, когда людям дали землю и свободу трудиться на ней, так и мне дали возможность свободно учиться, и, казалось, все зависит только от меня. Голод и двойки в школе меня не огорчали, примером для меня были не грамотные и трудолюбивые родители дома, а в школе – всезнающие учителя.

 Как-то с детства я все чаще стал осуждать не только обидчиков и виновников моих неудач, но и свои собственные поступки. Может быть, из-за этого становился замкнутым и застенчивым и, часто, не решительным. Но уже в начальной школе я начал проявлять настойчивость в учебе, которая давалась мне нелегко по сравнению с другими. Учителя укрепляли во мне уверенность в преодолении трудностей, похваливая меня по предмету арифметика.

Вот с арифметики и обозначились мои первые успехи. В четвертом классе начались так называемые условные задачи, которые, особенно в пятом классе, создадут для многих учеников заметные трудности. В условиях задачи даются вводные данные для решения ее, то есть, ставился вопрос определить что-либо. Брат мой, Коля, именно, на этих задачах и стал заваливать учебу. Ему бы надо помощь в преодолении этого препятствия, а было не кому. Мама и бабушка понимали, что представляли собой купец, и его товар, сатин и ситец, а как узнать, сколько стоил один метр материала, не могли подсказать. А у меня эти задачи стали вертеться в голове. Помогли играющие в чуркони сестры, у которых мелькали камушки в руках. А что будет, думал я, если разложить камушки по кучкам, как будто тюки с сатином и ситцем. Я стал разговаривать сам с собой, в уединении от свидетелей, возясь с подходящими игрушками. Мог бы, и рисовать карандашом на бумаге, да ее, кроме тетрадей, не было в достаточном количестве. Как там не было, но труд мой стал давать результаты. За редким исключением, я всегда выполнял домашние задания по арифметике, за что меня и хвалили. Обе названные учительницы говорили: быть тебе инженером, судя по успехам в математике.                   

 Хуже было с русским языком, хотя учительница не высказывала мне особую тревогу. Но теперь я думаю, что сам виноват всему, ибо не осознал, по молодости и непониманию важности вопроса, не приложил достаточных усилий, да и некому было меня направить. Однако не мне одному было трудно учиться, многие ученики не могли одинаково успешно учиться по всем предметам сразу.

 Да, наверное, так в природе устроено, в какую сторону молодое деревцо наклониться, в силу внешних факторов, в ту сторону, и пойдет ее рост, но оно так и останется, говорят в простонародье, горбатой от природы. Гнуло и меня под ветром учебы, и стал я горбатым в одну из сторон ученого света.

Ни в раннем детстве, ни в средней школе, ни в институте, ни в своем переходе на преподавательскую работу не возникло у меня серьезного желания поправить положение правописания и произношения. Слишком спешил делать то, что легко давалось. Хотя я и начал читать художественные книги, но память была не достаточно хорошая, чтобы запоминать правильное написание слов и мыслей. Несмотря на то, что рано начал вести дневники, я не скоро выправился. В начальной школе, думаю, надо было сесть и составить, для себя, словарик, правильных и не правильных произношений и написаний хуторских слов. Но, даже, наши учителя не додумались до этого словарика, ведь, они тоже еще не избавились от хуторских слов. А когда я стал преподавателем технических дисциплин, в речи и написание слов и предложений, казалось, остались только одни литературные технические изложения.

В начальной школе я узнал, что мы в хуторе произносим и понимаем не все правильно. Например, помидоры называем баклажками, что путается с баклажанами, и многое, такого же, не литературного вида. Конечно, можно обвинить во всем бабушку, воронежскую хохлушку.

А я, захлебываясь словами, со смехом, читал бабушке и маме «Вечера на хуторе близь Диканьки», комкая обычные слова. Меня слушали родители, удивлялись моему умению читать и гоголевскому рассказу, но поправить мое произношение слов не могли.

В четвертом классе мы начали изучать историю своей родины. Церковь Святой ТроицыЦерковь Святой Троицы

 Помню учебник, выданный мне из школьной библиотеки с замазанными строчками, в которых были зачеркнуты фамилии врагов народа, грубо измалеваны бывшие революционеры. Мы верили и не верили, до нас еще не доходила политическая подоплека, впереди у нас целая жизнь познания – когда-нибудь разберемся.

Мне показалось, что наука история легче, чем литература, потому что в оценку знания истории входит умение назвать факты событий и дат их. Учитель оценивал способности ученика запоминать события, даты, исторические имена и тому подобные факты, делая скидку на произношение слов и предложений, а я был доволен хорошей оценкой. В моей же голове хорошо запоминались даты и факты, которые связывались с числами и цифрами, разместившиеся в моей голове на бесконечной и извилистой линии от единицы, и поднимались, все выше и выше. Ноль у меня появлялся на поворотах, где он стоял после цифры – тоже какая-то примета.

Однажды, в четвертом или более старшем классе учительница предложит тему домашнего письменного задания по истории хутора и, наверное, объяснила, как это сделать. Я тогда мучился над заданием, опросил близких родных, которые не могли понять, как и что написать в работе. Об истории хутора никто ничего не знал, и я принес в школу не более полутора тетрадных страничек. Сочинил я что-то похожее на свою биографию, с общими словами о старине, про отца, хлебороба, воевавшего в Гражданскую войну в коннице Буденного, вступившего в колхоз и про свою учебу в Рябовской школе. Но потом всю оставшуюся длинную жизнь вспоминаю эту работу и не могу найти ответа, что требовала учительница от нас в своем задании и пояснении по теме. И как надо было выполнять это задание в те времена тревожной идеологии.

И сожалеть теперь, что учителя не смогли догадаться сохранить такие сочинения до настоящего времени. Сколько в них я нашел бы сохраненных имен и фактов для моего, нынешнего, творения. И как учителя могли сохранить сочинения с фамилиями, отнесенными к врагам народа.

Не глупая мысль, но, именно, здесь я и хочу высказать свой довод в том, что мои запоздалые воспоминания могут обрадовать какого-нибудь из моих предков, и будущих Рябовских историков.

Однажды, я с соседом Саней Яценко пришли в школу намного раньше звонка. Потолкались в классе, и я на подоконнике обнаружил лезвие от безопасной бритвы. Возможно, кто-то из нашего класса заострял им карандаш и оставил у светлого окна, а я обрадовался необычной в хуторе новинки. Я взял ее в руки и, тут же забыв о ней, продолжал бегать, вместо того, чтобы выбросить ее. Звонка на урок еще не было, а кому-то из нас пришла мысль в голову пойти посмотреть, как заканчивается строительство клуба на месте разобранной церкви. Мы выбежали из школы, перебежали пустую улицу и через открытые двери зашли в зрительный зал клуба, стали и его обследовать, заглядывая во все уголки, и просто резвились по большому залу, догоняя друг за друга. Догнав Саньку, я схватил его за шею, не помня, что в руках у меня лезвие. Санька дернулся, и я сильно порезал ему щеку. Неожиданная беда: Саню перебинтовали, а мне пришлось идти за родителями. Приходила бабушка, разговор был для всех не приятным, а у Сани навсегда остался рубец на скуле.

 А мы с его родителями жили дружно, их уважали в хуторе многие. Они были хорошими портными, обшивали весь хутор. У них были две дочери, по возрасту старше нас, они уже учились в старших классах. Свою вину я помню всю жизнь, испытываю сожаление каждый раз, когда приходит мысль о нем: он погибает в Отечественную войну.

Октябрятская деятельность особенно оживлялась в канун новых советских праздников 7 ноября, Нового года, День РККА, 8 марта и 1 мая – к этим праздникам вся школа готовилась. В начале учебы запомнились школьные праздники в нашем классе. Тогда открывались двух створчатые двери седьмого класса, и сразу получался большой зал.

С постройкой сельского клуба школа стала использовать его в большие праздники, как актовый зал, хотя в нем проводились и все хуторские общественные мероприятия.

При встрече Нового, 1937-го, года рябовские дети впервые увидели почти настоящую новогоднюю елку. Поблизости райцентра, за Хопром, нашли сосну и представили нам как елку, хотя мы уже по картинкам видели различие между этими еловыми деревьями. Четвертому классу предстояло построить на сцене клуба простую пирамиду, в которой мне досталась роль выскакавшего наездника на сребряковом венике и стать на указанное место со словами «Я приехал из Америки на зеленом венике!». Этим выходом на сцену я покорил, как мне показалось, не только мать и свою учительницу, но всех присутствовавших взрослых и школьников хутора.

Весна этого года была очень голодной и для детей, которых родители оберегали от голода в первую очередь. Вспоминая, голодный 33-й и послевоенный 46-й, годы, мне показалась голодной и весна 1937 года, может быть, и потому, что я с Колей повзрослели, и нам приходилось самостоятельно думать о своем пропитании.

 Мы перепробовали все травы, начиная с ранней весны. Первой съедобной весенней травой являлась нам мужская сережка, зеленая еще, без пыльцы, мы называли ее вербной китушкой. После из-под снега появлялись щавель. Позже завязывались тополевые сережки, плоды с будущим семенным пухом, но вначале они наливались сладким соком в их молочной спелости. Такими съедобными мы находили многие купыри и другие ранние растения. Кажется, не было растений, которые мы бы не пробовали, и у каждого вида такой травы было свое, наше детское, название.

Мы были уже большими и потому пробовали охотиться за птицами. Николай подсказывал, что птицу можно было зажарить в земле под костром, зарыв под углями, и уточнял, как это можно сделать. Но у нас не было какого-либо оружия, кроме рогатки и самодельных луков со стрелами – ни одно из этих самоделок на деле не годились, ибо трудно было попасть в птицу.

В глаз товарищу можно было попасть, предупреждали родители.

 Помню, как в какой-то из голодных дней нам помогал даже дедушка Иван ловить воробьев у него в клуни. Вечером, когда стемнело, и воробьи в клуне угнездились для сна, мы наглухо закрыли двери и лазы, внесли фонарь внутрь клуни и начали гоняться за ними. Из наловленных воробьев бабушка сварила нам суп, но он не показался нам вкусным и сытным. Да и что из них, маленьких, можно было выгадать, это же не суслики, которых в окрестностях хутора уже не осталось, мы их давно извели.

Опыта ставить петли на зайцев, у нас не было, сколько бы времени мы не потратили на изобретения, сидя у теплого костра, потратив много времени на всякие способы ловли.

Лазили мы и по гнездам, собирая яйца грачей, ворон, сорок и скопцов, которые гнездились на высоких деревьях. Ах, какие они были высокими для нас, и было так, что мы срывались и падали, но лезли! И, бывало раза два в детстве, когда мы приносили их на малую сковородку. Но сколько ее получалось из того, что я с Колей приносили, а едоков за столом всегда было пятеро – приходилось бабушке разламывать на кусочки коржик, почти из одной лебеды и каких-то трав.

Когда поспевали лесные ягоды и вишня в саду, наши животы урчали и, даже, расстраивались. Но молодость побеждала все болезни, а наши желудки, казалось, закаливались и переваривали все, что в них попадало.

Так дожили мы до созревания урожая, когда все в хуторе стали коситься на поспевающие в полях колосья, а нам, октябрятам и пионерам, еще надо было потерпеть и охранять поля от воров, глядя на наливающиеся колосья и глотая слюнки. Даже, представить это трудно, но мы выдюжили!

Перед уборкой урожая, чтобы поддержать исхудавших колхозников, было решение правления колхоза смолоть зерно первого укоса на муку, и срочно выдать килограмм по десять на каждую семью, в счет, конечно, заработанных трудодней. И был праздник во всем хуторе, особенно, у детей, давно не видевших настоящего хлеба и беспокоивших родителей.

В уборочную пору 1937 года меня допустили на уборку созревших хлебов. Урожай зерна, по сравнению с прошлыми годами, был обильным. За каждым комбайном бригадир колхоза закрепил несколько подвод для отвоза зерна от комбайна к току. А ток устроили в верховьях поля между лесными балками Едовли и  Андрюшкина. На этот раз я запрягал волов не в арбе, а в подводу с деревянным ящиком на полтонны, или тонну, зерна. Гон комбайна был таким, чтобы комбайн, сделав круг вокруг поля, пришел на сторону тока, где его разгружали. Три подводы  на волах с трудом успевали разгружать его, и были моменты, когда комбайн, набрав зерна полный бункер, останавливался и подавал тревожный гудок.

 Задержка строго осуждалась, представители райкома партии ВКП (б) и дирекции МТС ругалась с бригадирами колхоза. Ведь, уборочный агрегат состоял не из одного комбайна, а включал в себя ведущий трактор, иногда и два колесных трактора, комбайн с копнителем и обслуживался четырьмя-пятью рабочими: трактористами, комбайнером с его штурвальным и копнильщиком. К тому же, как назло, погода в уборочную пору становилась дождливой, и после небольшого дождя надо было ждать просыхания колосьев и почвы.

 В иной заезд начальства из МТС, комбайну разрешали разгрузиться в поле, прямо на землю. А это осуждалось колхозным начальством, а вся организация уборки урожая – районными инструкторами.

Стоя в коробке подводы, я разгонял палочкой быков до бега, чтобы поспеть к комбайну. А, подъезжая к комбайну, соскакивал на землю и хватался за налыгач волов и вел подводу так, чтобы ящик подводы был под хоботом бункера комбайна. При опоздании к комбайну, я должен был загружаться на ходу агрегата, тогда штурвальный сбегал с комбайна и помогал направлять зерно в короб подводы. Вскоре я научился вести подводу строго под хоботом бункера, однако, бывали случаи рассыпки зерна на землю мимо короба. Тогда доставалось мне, малолетнему водителю волов, от всего обслуживающего персонала комбайна, заметившего мой промах. Ругали и за оставленные комбайном кучи зерна, которое я же подбирал с земли ведром.

 

***

 

 После того как врачи отказались как-то лечить отца, кроме рекомендованного полнейшего покоя, отец первые два года совсем не работал. Возможно, были какие-то лекарства, но я помню только лекарство в пузырьке, которое я крутил и вертел в руках с целью установить его пригодность для чернильницы, но флакончик был большим и не устойчивым на столе, а запах от него отдавал валерианой.

Отец лежал на кровати в хате и много курил. Врачи, конечно, предупредили его о вреде курения, и бабушка, чаще всего наедине с ним, журила его, да и родные советовали ему бросить курение, а он с улыбкой отшучивался. А курил он, в основном, самосад-табак, который рос у нас в огороде. Табак висел у нас наверху, на потолке, привязанный к стропилам крыши. Вот и вставал он чаще всего к табаку, брал кухонный нож и маленький топорик, точил их усердно, как точил он бритву, когда еще брился. А теперь он не брился, зарос, не прикасался, даже, к бороде, голова и лицо его стала круглой и большой, как у неандертальца, на картинке в учебнике Коли.

Отец, с копной волос на голове, сидел за столом с цыгаркой, казачьей сигарой, улыбаясь сам себе, и дымил, дымил. Он старательно резал табак и донник, нарезанное добро старательно раскладывал по кучкам прямо на столе. Корень, стебель, семена табака и травы – все по отдельным кучкам. Кисет его всегда был полным, все лишнее завертывал в тряпочки и где-то прятал. Малолетние девчата мельтешили у него на глазах и часто предупреждали его:

— Папаня, а у тебя борода и усы опять подпалились!

— А борода мне не нужна! – Улыбался отец, находил пучок подпаленных волос и отрезал их острым ножом. – А хотите, девчатки, я вам балалайку сделаю, буду вам играть, а вы плясать будете?

И он нашел подходящую дощечку, камушками выровнял ее от заусениц, и, после долгих поисков требуемых для балалайки струн, сняв с какого-то ящичка мягкую проволоку из упаковки, на дверной железной ручке выпрямил ее, и, таким образом, сделал струнный инструмент. Но не получился у его балалайки основного, нужного звука, ибо его струны были не стальные и не звенели, а брунели, как говорили слушавшие его дочки. Не было ладов, на которых можно было прижимать струны. Игрались с балалайкой девчата, пока не надоела. Но сам он говорил, что улавливает шум леса и шелест листьев различных деревьев.

Этот шум леса и я услышу, когда буду в лесу и садах – и всегда вспоминаю слова отца об успокоительном шуме, особенно, осинового леса.

В курении отцу часто не хватало бумаги. Газет в хуторе было мало и потому, в жажде курения, отец искурил все, ставшие ненужными ему бумаги, а также, редкие в доме письма и выброшенные нами листочки.

 Мне запомнился, уже порванный военный билет отца с указанием на 11-ю кавалерийскую дивизию, в которой служил отец перед демобилизацией из армии. Это его буденовский шлем, который мы носили до самой войны, заставил меня обратить внимание на запись в военном билете. К тому же, и наши, начинающиеся биографии, требовали указания на социальное положение наших родителей. И я запомнил этот воинский билет – отец служил в буденовской Красной армии.

Так сидел и лежал отец без какого-либо полезного дела больше года, а потом стал готовиться к работе, начал собирать и настраивать плотницкий инструмент: топор, лучковую пилу, рубанок, цыганские бурава, долота и ножи.

 Сходил в колхозную кузню к знакомому кузнецу, где знали о его болезни, не шутили, тем более, не дразнили, а помогли советами и, даже, дали немного угля и нужного железа, после чего, отец, не спеша, сделал в нашем яру кузню на открытом воздухе. В ней, главное, был мех, которым раздувал огонь в печке, вырытой прямо под крутым глинистым обрывом.

Однако детский друг Гриша поправляет меня. Не в яру отец сделал кузню, а вырыл землянку у колодца, и она была, даже, с дверцей. Вместо меха для раздувания огня он приспособил крыльчатку от неудавшейся конструкции крупорушки. Однажды, старшие братья, Коля и Паша, надумали что-то выковать, а одного из нас поставили «на часах» у входа землянки. По сигналу «Идет!» все бросились наружу, но, заклинившись в дверях, все же успели выскочить и отбежать в сторону, откуда стали наблюдать за твоим отцом. Он  прошел молча мимо, посмотрев на нас с улыбкой, которая у него была частой,  и скрылся в землянке. Так вспоминает моего родителя, подтверждает мою память Гриша. И, добавляет, совсем не важно, где землянка стояла, главное в том, что были наши отцы мастерами.

 Уголь он сам научился выжигать из дерева плотных пород. В кузне он делал простые детали из железа к своим ручному точильному станку и к самодельным инструментам.

Мы постоянно крутились возле него, но не мешали, а помогали и сами присматривались к его работе. Коля, даже, сделал нож из стального прута для рубки хвороста на поджишки, нужных старшим для разжигания кизяков в печке. Он также пользовался увесистым мечом в походах по лесам, где он не только рубил деревья, но и держал как оружие против зверей и возможных врагов. Казачья кровь напоминала ему о возможной будущей обороне.

Здесь возле кузни произошел со мною памятный случай. Я уже тогда любил читать библиотечные книги. Однажды для чтения книжки об освоении  Заполярья Бориса Полевого я выбрал место чтения на дереве, залез на карагвич и, кроме чтения, еще и баловался, раскачиваясь на ветке. Вдруг ветка обломилась, и я упал на большущий камень, из которого отец собирался вытесать жернов для будущей мельницы. Разбил нос, полилась кровь, и попала на страницы книги. Как же я переживал, сдавая книгу в библиотеку!  С кровью мне давалась наука. Писатель так описал Север, что я всю жизнь представляю его солнечным и светлым, ярким уголком нашей необъятной Родины.

Первым серьезным увлечением отца были пчелы, для чего он сам сделал все, необходимые для пчеловодства, инструменты и приспособления, как сетку на голову, инструмент пчеловода и качалку для откачки меда из сотов. А самым серьезным делом для него стало изготовление ульев, что стало трудоемкой и головоломной работой, но он справился. Через два года у него в маленьком саде стояли семь ульев.

Каких трудов и изобретений отец применил, я подробно опишу в его биографии.

Мед нам очень понравился, но пчелы нас кусали, и мы ходили часто опухшие. Про меня смеялись: укусит его пчела за пятку, а опухают глаза. Но было точно такое событие, в котором я откусил сот, не заметив пчелу в ячейке. Пчела укусила меня изнутри за щеку, и я долго ходил с опухшим лицом.

Отец подробно рассказывал нам, как живут и работают пчелы. Наслушавшись о жизни пчел, мы, соседские ребята, прозвали моих сестер пчелами, из них Клаву маткой, Зою боевой пчелой, а Шуру рабочей пчелой. Тогда, в свою очередь, девчата прозвали нас трутнями. Так я с Колей, по- детски мирному, воевали со своими сестрами и соседскими девочками. 

Медленное выздоровление и приобщению к делу отца было на виду всего хутора. Были и такие, которые стали осуждать затянувшуюся болезнь отца и, даже, завидовать меду, который мы успели отведать. К нам во двор явился фининспектор и стал что-то выговаривать отцу, рассказывала потом бабушка. А отец так расстроился и рассердился, что на глазах у представителя власти, схватив кувалду, разбил все улья. Нас тогда дома не было. Фининспектор испугалась и убежала. Мать, ударница труда и активистка в колхозе и хуторе, ходила в сельсовет объясняться. От отца отстали, но пчел он совсем забросил, их в нашем подворье с тех пор не стало. Не считая того время, когда мать завела два улья после войны, когда осталась одна хозяйкой во дворе.

Возможно, помогло и то, что ее, вскоре, как активистку хутора, изберут депутатом сельского совета, первого созыва по новой, Сталинской, конституции 5-го декабря 1937 года. На общее наше счастье власти хутора, перегнувшие палку закона, понимая болезнь отца и видя его возвращение к нормальной жизни, оставили в покое отца и, даже, извинились. Хотя по существующему местному закону колхозникам нельзя было держать в личном хозяйстве больше двух ульев, иначе  надо было платить большие налоги. На краю хутора пчел водили многие, но не более двух  ульев, а некоторые, умевшие ладить с властями, держали их и больше.

 Сомневающиеся власти и хуторяне успокоились, а отец переключился на новые дела. Но, занимаясь пчелами, отец приобрел хорошие навыки работать с плотницкими и столярными инструментами.

Отец, наконец, сделал игрушку детям, маленькую, настольную веялку зерна. В веялки было все детали, как в настоящей веялке, появившейся в колхозе: и сита, и вентилятор для отсеивания мусора, и ручной привод.

-  Бабушка, посмотри, как она чисто веет! – Закричали мы хором, испытав веялку прямо в хате на столе перед иконой.

 – Марш отсюда во двор! Да я, был бы хлеб, быстрее перевею его из ведра на ветру. Ну, Митрий, золотые руки у тебя. А не сделаешь ли ты мне пахталку для сбивания масла?

 У родных и у хуторян появилась надежда, что отец вернется к трудовой деятельности. И когда отец задумал и начал делать более сложную машину, сортировку зерна, пришел к нему, подговоренный бабушкой, брат его Максим:

— А ну, показывай, что ты тут смастерил и превзошел меня!? Я готовые заводские комбайны осваиваю, а ты уже строить стал! – Удивился брат мастерству нашего отца и, без всякого лукавства, восхитился его великолепными поделками. А бабушка и мама показали ему пахталку для сбивания сливок на масло, ручную настольную мельницу, кузню, громадный камень, наполовину обтесанный и готовившийся для настоящей мельницы, и заброшенной в саду.

Максим, комбайнер на самом сложном комбайне «Оливер», купленный для колхоза за золото в Америке, предложил брату немедленно ехать к нему в поле, как только перестанет идти дождь и колосья подсохнут, и посмотреть комбайн в работе. И в этот день увел его в Гремяченский колхоз, где работал на уборке пшеницы его агрегат.

Отец, конечно, не смог сразу уяснить всю работу комбайна, а Максим уговорил его остаться работать на копнителе соломы, договорившись с бригадиром колхоза. И отец проработал весь летний сезон.

 Отец в агрегате Максима понравился всем, и брат оберегал его, предупредив всех о серьезном обращении с отцом. Конечно, уберег его от водки, которой и сам Максим не любил, и в бригаде своей держал порядок. А водку отец никогда и грамма не пил, был равнодушен к ней, а курил по-прежнему много, даже, Максим не мог отговорить его. Харчи ему из дома носили дочки, чаще всего младшие Зоя с Шурой, а, старшая сестра Клава уже помогала бабушке в работе.

В этот год в колхозе работали все четверо, мать с отцом и я с Колей, а год выдался, небывало, урожайным, колхоз щедро оплатил трудодни. Николай перевез, на доверенных ему лошадях, не только свой заработанный хлеб, но и хлеб, заработанный мной и нашими родителями.

За все тридцатые и сороковые колхозные годы этот год был единственным, хлебным годом, когда его было так много, что он лежал у нас и ворохом в чулане, и в мешках, и в ящиках. И его хватило на долгие последующие годы, в которых колхозы снова выдавали на трудодень граммы. По крайней мере, хлеба нам хватало не только до начала войны, но и до самого ухода нас, казаков в семье, на фронт.

 И теперь я не могу вспомнить, где и как хранили зерно в нашем тесном доме. Но тогда все лежало на плечах бабушки и родителей, они его размещали и хранили. В ящиках и в ворохе на потолке, подсказывает сестра Шура.

 При моей учебе в Усть-Бузулукской средней школе, при отправке меня в Камышенский военкомат,  как и отца при эвакуации колхоза и проводах Николая в ФЗУ Сталинграда, бабушка с мамой успевали обеспечить нас походными сумами с продуктами.

 И дома на все праздники у бабушки была решето всяких бурсаков и завитушек, а к казачьим щам отрезались большие ломтики от душистого пирога.

Но, по правде говоря, не у всех хуторян было обилие хлеба, как у таких работников в колхозе, как в нашей семье, в которой было несколько рабочих рук.

Однажды, теплой бабьей осенью, мы сидели всей семьей за нашим, большим, столом в хате. Отец, навсегда постриженный еще летом в бригаде Максима Ананиевича, и, теперь, отмытый и побритый по случаю его ангела, сидел, как всегда с правой стороны стола на большой лавке. Справа от него, на той же лавке, сидели все мои сестры, Шура, Зоя и Клава, в самом углу, под занавешенной цветастым рушником иконой Богоматери. Плотно ужавшись между собой, и толкаясь от явной тесноты на маленькой лавке и возле узкого стола, сидел я с Колей, сияющий от сознания выполненной настоящей, наравне с взрослыми, работы. Старший брат мог и отодвинуться, так как сидел на углу стола, но ему не терпелось покомандовать и за столом, хотя все старшие были тут же, налицо. Еще две стороны стола были свободны, а в хате толкались мама и бабушка.

-  Да сядь ты, Катерина, рядом с Митрием, сама справлюсь! - Командовала, старшая по дому, бабушка.

Наш большой стол явно не вмещал обилия нынешних блюд, и бабушка строго соблюдает свой распорядок подачи разных перемен яств. Первым на столе появился каравай хлеба, который тут же взял отец и стал отрезать большим ножом, каждому по ломтику, и все впятером потянули руки к нему. Но отец начал в заведенном порядке, с младшей Шуры, приговаривая скупые слова и оценивая труд каждого работника в семье. На столе появились солонка, перец для любителей – это отец с Колей – ложки, которые тут же оказались у своих владельцев, и, наконец, первое блюдо в большой чашке, казацкие щи, ныне, с курятиной. Бабушка, перекрестившись, села посредине всей, оставленной ей, стороне стола и тихо скомандовала: ну, с Богом! Эту команду спокойно, но внятно, повторил и отец. И дружная работа ложками, по установленному дедами порядку от отца до мамы, которая постоянно вставала, и в чем-то помогала не успевавшей бабушке. А мы, дети, успевали и насытиться, и за другими подсмотреть. Затем на столе появились второе блюдо, пампушки со сметаной, посыпанной сахаром, припасенном в тайном уголке бабушкой. Пампушки выбирали теми же деревянными, облизанными, ложками. На третье был взвар из сухофруктов, традиционное блюдо, всегда сладкое без сахара. И, всегда, застолье проходило с громкими разговорами и спорами детей, в которых кто-нибудь получал в награду от отца ложкой по лбу. И, на наше счастье, это редко случалось – отца мы слушались. 

Доработав уборочный сезон с братом Максимом, отец вернулся домой, и до самого следующего уборочного года опять не работал, обдумывая, как же сделать такой комбайн. А, может быть, у него были совсем другие мысли. Ведь, за лето он понял и то, о чем ему говорил брат, которого целую зиму учили специальности комбайнера. И зачем, и кому нужна была такая игрушка, дети подрастали, и становились участниками реальной жизни.

Игрушку, комбайн, купленный в магазине Ростова-на-Дону я привезу, в память об отце внучатому племяннику Руслану, когда, много лет спустя, я буду гостить в Рябовском.

 На следующий 1938 год отец снова пошел работать с Максимом, который уговорил его остаться в тракторной бригаде прицепщиком плугов на пахоте освободившихся полей после жатвы. А в зиму его перевели работать в воловню, которая была по близости, у Платоновых. Так отец окончательно вышел на работы в колхоз.

 

Великое достижение человечества, школа для молодого поколения, появилась изначально в природе животного мира, до появления человека, совершенствовалась многие века, пока не пришла к общественному виду обучения, к современной общей образовательной школе. В Рябовской начальной школе я научился писать и читать, четырем действиям арифметики, познакомился с историей своей Родины, узнал мир за пределами своего хутора.

А, самое главное, я познакомился с книгами, которые стали увлекать меня все больше и больше.

Наша тетя Дуся, как фотограф районного бытового комбината, ездила по хуторам района, иногда и по родственным делам приезжала в Рябовку, и дневала-ночевала в дедовой хате, конкретно, в горнице, которая была отделена молодой семье ее сестры Татьяне. Горница была достроена отдельным входом, когда дед Иван Филиппович надумал жениться, и привел молодую жену Марию Прокофьевну. Позже между двумя входами дедовской хаты появиться лавочка, вокруг которой собиралась вся его родня и часто фотографировалась. Тетя Дуся ночевала у сестры. В горнице, возле маленькой печке с плитой меня сфотографировала тетя, когда я кончал четвертый класс.

 Дневной свет падал из всех четырех окон. Она поставила штатив в юго-западном углу, под образами, так, что свет попадал на меня с двух освещаемых сторон. Ученика 4-го класса тетя запечатлела во весь рост, стоящего напротив икон, и еще не успевшего снять сумку с книгами и тетрадями.

— На память тебе и твоим детям и внукам, когда они захотят узнать, каким ты был в свои школьные годы. – Убеждала она старательного в учебе племянника, сама не представляя, каким будут его потомки.

 Представляю, как бы она удивилась, увидев моих детей и внуков в школьном возрасте и школьной экипировке!

На фотокарточке проявился, стоявшего возле грубке на фоне не богатого жилого помещения наших родных, ученик начальной школы. Он явно позировал, не понимая глубокого смысла ее слов, а старался угодить намерению тети оставить память о скромной жизни нашего поколения, которому предстояло изучить многие науки в школе. Ее муж Павел Степанович уже был очень образованным, по тому времени, человеком, и научил ее читать и писать. Тетя Дуся видела, как много знает Павлуша, окончивший семинарию, и завидовала теперь племянникам, которым выпало счастье учиться.

Племянник смотрел в объектив фотоаппарата и улыбался словам тети, которая предлагала ему увидеть птичку. Голова его была круглая и черная от слишком отросших волос, темные брови и ресницы, смуглое или загорелое лицо подтверждали резкое отличие головы от остального тела. Серая рубашка на выпуск, подпоясанная фабричным, продаваемого в магазине сельпо, пояском. Именно поясок был предназначен придать вид организованного и культурного школьника, отличающего его от обычного, не принаряженного, мальчика, бегающего по дворам и улицам хутора. Такие же серые штаны из-под рубашки до запыленных обуви (чириков) отличали его светлый стан от черной головы. А его руки и концы, завязанного на два простых узла, праздничного шнура, с висячими белыми васильками, придавали деловитость и серьезность школьнику. Левая рука поддерживала большим пальцем школьную сумку и чернильницу. На локотке, как будто напоказ, выделялась белая латка, наспех пришитая к серой ткани. Правая рука поспешно поправляла шнурок так, чтобы его красивые концы шнурка висели на виду у встречных.

Школьник был готов угодить веселой тети Дуси, и не думал о каких-то потомках, детях и внуках. Ему не терпелось похвастаться, что его скоро переведут в пятый класс.

В этом месте повествования уместно будет сообщить читателям о тети Дуси, которая своими фотографиями напомнила мне о многих событиях детства и отрочества. Профессию фотографа ей помог постичь ее муж, ставший нашим общим любимцем дядей Пашей. Это он сделал ее фотографию в девичестве, а я оставляю ее в конце книги. А тетя Дуся оставила фото  первой нашей воспитательницы, а потом и учительницы младших классах хуторской школы – я оставляю фото Александры Ивановны Приваловой (Емельяновой) на первой обложке книги, как память о наших детских и   школьных годах, о наших первых учителях.

 Тетя Дуся была жизнерадостной и веселой, как сестра мамы, в полном смысле заменит родную маму. Судьба разлучит ее в ранней семейной жизни с любимым мужем, который в голодный год купил краденый хлеб – и будет строить первую, довоенную, Байкало-амурскую магистраль. В свой длительный срок успеет разобрать ее на нужды Действующей армии в Отечественную войну, вернется домой к жене больным. А тетя Дуся всю войну будет учить племянников и племянниц, а также младших двоюродных братьев и сестер в средней школе. Будет встречать, и провожать всех родных в районном центре, как на перевале через станицу, от хуторов в другие районы страны, и обратно.  

 

Читать далее: Неполно-средняя школа