Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

НЕПОЛНО-СРЕДНЯЯ ШКОЛА

Пятый класс неполно-средней школы размещался почти напротив учительской, сразу при входе в школу, и потому ходить мне из Ольшанки было ближе на длину коридора. Как только я поднимался, через шесть порожек, на крыльцо и, не задерживаясь, открывал дверь в коридор, мне оставалось повернуть налево в первую же дверь и оказаться в пятом классе.

Комната нашего класса была светлая, два его восточных окна приоткрывали вид плаца через разросшуюся Желтую грушу, а два северных окна уводили взор ученика через подворья хуторян, и поднимался на Маяк, выше и к небу, к далеким облакам, где-то над хутором Малиновским.

По этой дороге, через Маяк и облака, вскоре будет разлетаться вся моя семья, – кто мог подумать.

 Но я в окна смотреть не успевал, бросив сумку. Меня тут же отвлекали одноклассники, и, главное обидно, что не позволял вдоволь порезвиться нежданный школьный звонок.

В пятом классе было интереснее заниматься, так как к нам приходили несколько учителей. Больше всех нам полюбилась учительница русского языка и литературы, молодая, красивая, спокойная и добрая Пелагея Зотевна, которая вела эти же предметы и в других, старших, классах.

 Она появилась у нас в хуторе тогда же в 1937 году, и была ровесницей моей тете Приваловой Александре Ивановне.

 

 Повод для разговора с моими родителями о Пелагее Зотевне, конечно же, мог быть, как мне теперь думается, когда я хочу написать об отце, но  благая мысль не позволяют мне, и ныне, закрыть это белое пятно в его биографии. Догадка моя могла быть связана со старшим братом Елизаром Сечиным, с которым отец приняли, как им казалось, правильное решение, остаться и отсидеться дома, в Рябовке, а не отступать на север с красными. В мои школьные годы Елизар Сечин был жив и проживал на хуторах Федосеевской станицы. И через младшего брата Сечина, за которого вышла замуж Пелагея Зотевна, я мог бы узнать ответ на этот вопрос о возможном участие отца в белом движении. Но тогда этот вопрос у меня не возникал, как не возникал вопрос о каком-то белом и красном противоборстве в Гражданскую войну, мне предстояло много учиться, чтобы дойти до этого вопроса. И теперь я оставляю вопрос в этом воспоминании только за тем, чтобы не забыть догадки: узнать о своем отце 1919 года я мог бы через судьбу Сечиных. Мне предстояло закончить Рябовскую школу, пройти всю свою жизнь и тогда задуматься над биографией отца.

В нашей хате, на видном месте ничем незанятой стены, между окнами с западной стороны, висело в старинной резной рамке, фотография отца с его однополчанином Елизаром Сечиным. В годы их совместной службы, на снимке, сделанным в фотографии Урюпинска перед первой мировой войной,  стоят два молодых казака. Стоят в полной форме и при шашках через плечо, вставших в шеренгу и по росту: справа высокий Дмитрий, слева низкий Елизар – именно это уставное построение и выдает короткую шеренгу. Взглянув на фото, успеваешь отметить их молодую стройность и красоту. Но, вспоминая на старости своей жизни, я почему-то не помню каких-либо слов пояснений бабушки и мамы, рассказывающих о них? Да и были ли тогда вопросы у меня к родным? Не мог я тогда додуматься до вопросов об их биографии.

 В зрелом возрасте я как-то спросил дядю Никифора об их участии в противостоянии вешенцам Рябовских партизан-повстанцев  в 1919 году. Дядя утвердительно ответил, но, добавил он, Дмитрий и Елизар при отступлении красного эскадрона при натиске Деникина не стали переправляться со своим эскадроном в станице Зотовской на левую сторону Хопра. А тут я испугался услышать что-либо страшное по тем временам и  не стал далее расспрашивать. Я замолчал, и дядя почему-то молчал. Каждый по-своему понимал эти разговоры в то тревожное время. И деда Ивана Филипповича я никогда не расспрашивал о Гражданской войне, ибо тогда я еще не думал писать биографию отца – так был занят карьерой своего роста. И осталась не известным пребывание отца на войне во второй половине 1919 года, надо срочно перечитать воспоминания С,М Буденного, и еще какие?

А отец с Гражданской войны вернулся из красной армии, будет защищать Родину в Великой Отечественной войне, и получит смертельное ранение в Курской битве.

 Судьбу Елизара, а с ней и пробел в биографии отца, я мог бы узнать через мужа Пелагеи Зотевны – вряд ли теперь исполнимая затея.

  

 Тогда я, переступая порог Большой школы, был за Маяком в облаках, имя Пелогеи Зотевны, еще не Сечиной, ни о чем мне не подсказывало.

Хотя правила русского языка и надо было заучивать наизусть, тоже и стихотворения, а также отрывки прозы к урокам литературы, что давалось не легко, я любил предметы Пелагеи Зотевны, получал за ответы положительные оценки, и был доволен от своих скромных успехов.

В классе я сидел с Васей Парсановым, он тогда жил в Чищеватке, поэтому мы с ним дружили в школе, а после уроков наши дорожки резко расходились, он ходил из школы на юго-восток, а я на северо-запад. Он был душевным и ласковым, бесхитростным шутником и, всегда, с неизменной, легкой, улыбкой.

Друзей я выбирал по своему характеру.

Моя учеба в неполно-средних классах совпала с появлением книги Валентина Катаева «Кондуит и Швамбрания», в которой рассказывается о проделках гимназистов в царское время. Помню, как мы горячо обсуждали вопрос о подсказывании друг другу при написании диктантов с помощью нитки, протянутой под партами. Но на деле у нас ничего не получилось, наша возня с ниткой, а, может быть, кто-то из учеников проговорился учительнице, или потому, что обстоятельства были не те, по сравнению с катаевскими, не позволили осуществиться этой идеи. Зато у нас были свои курьезы.

Мы смялись друг над другом, давая каждому прозвища. Так, Диденко Гриша, Медведь по прозвищу, был тогда толстоват и не уклюж, и приходил он из Политова, получил второе, длинное прозвище. Мы все, отвечая урок учительнице, оговаривались, но, особенно, забавно получалось у Гриши. Рассказывая стихотворение Лермонтова, вместо слова «кусая» сказал «кусь длинный усь». На уроке пения пропел учительнице «не плач жена детей» из песни «Леся песня на просторе», за все эти оговорки и получил прозвище «Кусь длинный усь».

Директором школы тогда был Баранов и жил с женой, тоже учительницей математики Валентиной Михайловной, в пятом классе она вела арифметику. Про себя мы называли ее Валей за ее маленький рост по сравнению с ростом мужа, и многие школьники старших классов по росту были ровны с ней. По этому признаку школьники как-то перепутали ее со школьницей. Квартира директора имела два выхода, один во двор школы, а второй прямо в общий коридор школы. На переменах, известно, мы резвились, а некоторые озорники позволяли себе, расшалившись, прыганье на спину другому. И так случилась, что Валентина Михайловна вышла из своей квартиры, и разбежавшийся Шура Рябов прыгнул на спину ей. Какой конфуз получился, но учительница была доброй и только отчитала Шуру за бегание в тесном школьном коридоре, не пожаловалась строгому директору.

А на уроках арифметики я преуспевал, как казалось мне. На самом деле мне пришлось много сидеть над задачами по домашним заданиям. И, даже, засыпая, я использовал ночное время, чтобы решить задачу, иногда, применял подгонку. А при подгонке к правильному ответу, я еще долго осознавал логику решения и постановки правильных вопросов.

Каждому поколению присуще свои школьные увлечения. В Рябовской школе надолго, года на два, прижилась игра в «перышки». Тогда мы писали металлическими перьями. В школу приходили с пузырьками чернил, ручкой для писания и металлическими перьями, которые хранили в спичечных коробках. Перья имели свои названия и наши прозвища: Рондо, Лягушка, «86» и другие. Этими перьями мы играли в азартную игру, суть которой в следующем. С ладошки бросается перо на стол с тем, чтобы она легла на «спинку». Второй игрок торцом своего пера, быстрым движением старался перевернуть ее, и, если ему удавалось перевернуть «лодочку», то забирал ее себе, как честно выигранную. И в этой игре скрывалась беда, как во всякой азартной игре. Некоторые ученики настолько преуспели в игре, что обыгрывали не опытных и не сдержанных игроков, забирая все перья у соперника. Проигравшему все перья ученику, не чем было даже писать. Скоро многие перья оказались в коробочках у ловких и жадных учеников, у которых нельзя было выпросить в счет долга. К тому же на столах и подоконниках появились многочисленные царапины.

Только на другой год, после справедливых жалоб учителей и родителей, директор и учителя стали систематически запрещать эту игру, как весьма вредную и развивающую азарт.

 В то, наше время, азартные игры, особенно в карты, категорически запрещались.

В пятом классе меня, как и многих учеников, приняли в пионеры, и наш класс украсился красными галстуками, и стал примером для всех, сознательной и отстающей детворы, хутора. Пионервожатыми у нас были старшеклассники, и вели нас вместе с учителями, с новыми лозунгами, к новой жизни. Мы дружно откликались на призыв взрослых хорошо учиться, быть примерам для младших, помогать отстающим, беря их на «буксир», объявляя не дисциплинированным бойкоты, помогали дома и в колхозе – заповеди вечные и понятные. Только злостные противники нового не хотели принять эти, очевидные всей истории человечества, новшества и искали причины оклеветать благие начинания.

 Способствовали противникам советской власти и не умелые действия молодых активистов-атеистов, которые были явно неграмотными в духовном воспитании по сравнению с религиозными родителями, не умевшим писать и читать. Когда родители и бабушка слышали наши повторения учителей о боге, они категорически заявляли: что они, учителя, знают о боге!

Пионерские дела такие, как участие в школьной самодеятельности и общественных делах в школе, в колхозе и хуторе, планировались через пионервожатых, а утверждались и контролировались взрослыми, учителями и директором, знали о них и родители. С какого-то времени в школе ввели должность пионервожатого.

В школе боролись с вредными играми в «перушки», курением, что не было тогда массовым явлением, но было, пресекаемым, прежде всего, родителями и взрослыми хуторянами по установившейся норме жизни. Ни я, ни мой брат Коля, имевшими ярким примером отца, заядлого курильщика, курением не занимались. В нашем Ольшанском крае курильщиков я не помню, но, может быть, потому, что сам был равнодушен к курению. Из далекого прошлого так повелось у казаков, что молодым парням курить строго воспрещалось.

В пионерском отряде проводились компания по встрече ранней весной скворцов, при этом мы охотно участвовали изготовлении скворечников для них. Многим ребятам это мероприятие очень понравилось, между ребятами велось соревнование, чей скворечник был лучшим, кому первому посчастливилось быть свидетелем прилета скворцов в его скворечник – таковые ревностные разговоры можно было слышать между ребятами в школе.

В школе проводились организованные учителями, а также самими учениками экскурсии на природу. Ранней весной ребята, особенно, окраинные с Низа и Верха хутора, захлебываясь словами, рассказывали друг другу в школе о походах по полям и лесам, что были наиболее интересными новостями в школе.

 На занятиях в школе у нас была утомительная, умственная, работа, а дома, после выполнения учебных домашних заданий, а, особенно, в воскресенье и праздничные дни, мы обследовали, обходили и оббегали окрестности хутора. На природе было много интересного, и мы на практике закрепляли учебные понятия, по тем же самым рассказам учителей и при самостоятельном чтении учебников естествознания, ботаники, зоологии и географии. Так мы, в школе и вне школы, знакомились с растительным и животным, окружающим нас миром, постепенно со временем обследуя яры, балки и овраги, поля и леса, подбирая дары природы.

В голодные годы мы, подростки, опустошали гнездовья птиц, выбирая из них яйца, срывали всякую траву – это было не из сознательного вредительства природе, а естественным желанием выжить за счет природы. Теперь же, когда мы стали пионерами, и жизнь стала сытнее, ольшанские ребята договорились между собой не отбирать яйца из гнездовий птиц, но еще не понимали, что и цветы нельзя рвать все подряд, охотясь за красивыми цветами.

Пионеры были первыми и в переходе советских людей к новым традициям и праздникам. Сценарии праздников разрабатывали не только учителя, но и сами пионеры. Как только достроили клуб возле школы, его стали использовать как актовый зал школы, в нем проводились все праздники и торжественные собрания школы и всего хутора. Участвовали мы и в антирелигиозных мероприятиях, которые проводились в канун или в дни праздников.

Отношения ко всем религиозных праздников в наших душах были раздвоенными. Мы верили учителям, и сами видели, что дает нам школа уже в близком будущем, и потому не могли отказаться от подобных мероприятий. Но и родителей мы любили и видели их бережное духовное отношения к божественным праздникам, как они любовно и торжественно, не спеша и уверенно, готовились к ним.

 Во дворе и доме все убиралось, красиво оформлялось. Деревянные полы в горнице, столы и подоконники вымывались, земляные полы в хате и чулане промазывались глиной, присыпались светлым песочком, наводился прядок во дворе, из которого выбрасывали мусор, а дорожки присыпались тоже ярким песком. На Троицу приносили траву чебрец и посыпали им  в доме, на дверях появлялась зелень и цветы. В этой веселой и радостной подготовке участвовали и мы, детвора, а это еще больше подогревало наших родителей, дедушек и бабушек. На праздники родители готовили вкусные и не обычные, для будничных дней, угощения. Мы, с ликованием в тайне души, отмечали и приветствовали подготовку родителей в ожидании завтрака, нетерпеливо забегали со двора и радовались тому, как пополняется бабушкино решето, калачами, бурсаками, пирожками и разными завитушками из сдобного теста.

— На те вот на всех, разломите по кусочку, опробуйте, – хороши ли они? – Не выдерживала бабушка нетерпение нашего голода.

А новые праздники еще никак не отмечались нашими родителями, для которых они были скучными и не понятными. Думаю, что и отец, воевавший за советскую власть, не смог принять прошедшую коллективизацию, впал в депрессию и, даже, тяжело переболел, с трудом восстановил порядок в своей голове. Родителей и бабушку радовал только наш счастливый вид и настрой, оставаясь, как бы, безучастными свидетелями, с явным интересом наблюдали за всеми нашими общественными мероприятиями.

Когда, на склоне своих лет, оказавшись в таком же положении во времена «перестройки» к капитализму, я стал осознавать душевную трагедию родителей. Твердо знаю, что от веры в Бога и православия, родители не могли отказаться, и молились за наше будущее. И еще тогда у нас, атеистов, оставалась привычка часто обращаться в тяжелые и ответственные минуты к Богу: о, Господи! ей, Богу! Вот тебе крест! А это все выплескивалось из нас вместо слов «честное пионерское!» и тому подобное. Это раздвоение останется у нас на многие годы и потому, что мы ничего не знали об этой вере и, конечно, не были знакомы со священными писаниями. Родители внушили нам основные божьи законы, которые во многом совпадали с новыми, советскими законами, но селили в детских душах смятение.

Мы не могли не верить своим учителям, которые открывали нам путь в светлое будущее, ведь, оно начиналось с установлением советской власти. В это поверило большинство наших хуторян. На самом склоне лет, я скажу себе: советская власть дала нам образование, а заменившая ее демократия поддержала мне сытную старость. Но последнее утверждение не  распространилось на всех, найдутся и тогда обиженные и обездоленные люди.

 Вскоре мы встретимся с образованными учителями, выходцами из нашего же хутора. Почему же я должен был быть исключением? Я тоже хотел вылететь на простор, который виделся после каждой школы.

 

 Наши детские увлечения после начальной школы стали более серьезными, содержательными и увлекательными, и мы еще находили время побаловаться и поиграть.

Школа, чтение книг, вскоре пришедшие кино и встречи с интересными и знатными людьми хутора, совершенствовали наши увлечения играми и досуг вне школы и пионерской дружины.

В нашем краю хутора, кроме Анашкиных, поблизости жили соседские дети, над которыми атаманил мой старший брат Николай. Он был на полтора года старше меня, выше всех ростом, знал и умел многое и потому пользовался авторитетом: у него мы видели умелые руки. Правда, в школе он получал, по сравнению с нами худшие оценки, был не дисциплинированным, забиякой, вслух говорил, что не хочет учиться, домашние задания делал быстро и не любил что-либо учить на запоминание, не любил зубрить, как он говорил. Продвинутые новой жизнью, но еще не грамотные молодые активисты, путали слова заучивание на постоянную память с примитивной зубрежкой без понимания смысла правил, аксиом, стихотворений и тому подобных текстов. По своему складу ума скажу, что многие понятия приходили ко мне через запоминание. Над задачами по арифметике Николай не засиживался, если она не получалась с ходу, бросал ее. Эти задачи и подвели его. Поступив в школу на год раньше меня, из шестого класса его не перевели следующий, оставили повторно в нем, и потому я с ним оказались в одном, шестом, классе. У него была своя философия отношения к учебе, полученная от не грамотных или ленивых в учебе доброжелателей. Они утверждали, что не все, чему учат в школе, пригодиться в жизни, и потому надо налегать на практику. Не сразу до Николая дошло, что наука карман не обременяет, внушал ему об этом и дед Иван. Хотя он раньше всех соседских ребят постиг многие работы от отца и деда, а значение учебы осознает с запозданием.

Николай раньше всех научился ремонтировать обувь, на что нас вынуждала бедная жизнь. Мы постоянно нуждались в обуви, а Николай полезет наверх потолка, пороется в обувном хламе, подберет подходящую рваную обувь, невзирая на их размеры, лишь бы полезла на ноги. Он умел делать дратвы, даже, всучивать щетинку, делать березовые шпильки вместо гвоздей. Вскоре он освоил плотницкий и слесарный инструмент отца. Зимой делал коньки и лыжи, научившись от отца.

Для коньков он заготовлял деревянную колодку по длине и ширине своей ноги, низ колодки обивал проволокой, толщиной три-пять миллиметра, затачивая ее до блеска. Колодку крепил веревочками, самим свитой из конопли и пропущенной через поперечные отверстия колодки – не простая затея. Катались мы тогда на одном коньке, что, даже, удобно было по нашим маленьким замерзшим лужам и ямам речки – больших ледовых полей по близости не было.

Делал Николай и лыжи, трудным делом при этом было найти доски и загибать лыжам носы, которые он просто подстругивал снизу. Все-таки, ходить на таких лыжах по ровному полю, преодолевая глубокие снега, можно было. Не годились они для катания с крутых горок, которых в округе было много. А нам надо было забраться на крутую гору и с криком «За землю русскую живот положиши!», чтобы все услышали и увидели, как мы смело летим и, часто, падали в сугроб.

Покупных, заводских коньков и лыж у нас не было, но старались их как-то достать.

Такие простые орудия, как лук со стрелами и рогатки, за которые ругали дома и в школе, мы делали сами в начальных классах. А когда повзрослели, а это было в старших классах, Николай сделал самокат на четырех колесах. Самым трудным механизмом в нем был коленчатый вал, для которого Николай нашел толстый стальной прут, затратил много умения и труда, применив кувалду, подходящие камни в качестве тисков и наковальни, но все-таки сделал, и самокат его ездил по ровной дороге. Были у Николая желания сделать не безобидные, а камне метательные и, даже, огнестрельные орудия. Однако взрослые родители и хуторяне всячески пресекали эти опасные игрушки, да и сами ребята слышали о трагических последствиях, в которых  не послушные подростки получали увечья, опасные с жизнью.

За все такие способности уметь многое самому сделать, смелость в нужном деле и озорных играх, соседские ребята признали Николая своим атаманом, в то время это звучало, гласно и не гласно, как местный заводила, а у соседских матерей, как драчун и разбойник.  Старшие братья Николай и Павел могли легко положить младших братьев, Меня и Гришу, на лопатки, а потому допускали не позволительные вольности по отношению к нам.

Когда еще была большая разница в годах младшей пары, Грише три года, а мне шесть, старшие братья надумали, на равных, играть с нами в зайцев, то есть в догонялки. При этом зайцами были старшие братья, а младшие охотниками, которые никак не могли догнать старших и сделать им отметину ладошкой, как бы, подстрелить. Мы несколько часов бегали за ними по буграм и ярам. Только Николай, наверное, поддался Грише, а Павла так и не поймали. Мать детей Кузнецовых жаловалась на старших ребят нашей бабушке Васильевне, не забывая и своего большого Павла, а бабушка, успокаивая ее, удивляясь тому, какие дети выносливые и неугомонные. Весь день, пробегав по буграм и ярам, вечером они просились отпустить их к амбарам поиграть с хуторскими ребятами:

— Вот так и мои дети становились сначала казачатами, потом казаками, тренируясь на собственных братьях, и, не дай Бог, не повторилась бы братоубийственная война, какая унесла моих двоих сынов. – И начинала с любовью вспоминать своих детей, не путевых Егора и Василия, рано погибших на дорогах войны.

 А Николай с Павлом росли своим чередом, еще не раз разыграют и на младших братьях злую шутку: то пошлют к соседям нарвать гороху, то покидать камушками в утят, то попробовать дырявым ботинком холодную весеннюю воду.

Но подросли и младшие братья, поумнели и стали вместе со старшими играть в более серьезные игры.

 

***

 

Учебные предметы Зоология и Ботаника были для многих учеников простыми предметами, достаточно было внимательно послушать тему занятия и дома прочесть заданные страницы учебника, чтобы быть готовым отвечать учителю. Тем более что животный и растительные миры были не разлучными с нами каждый день, отставать по этим предметам было бы грешно.

Время неполно-средних классов совпало с увлечением выкармливания хищной птицы кобчика, в не которых местах его называют пустельгой или скопцом. Этим хищником в хуторе были увлечены дети с окраин, в том числе и в Ольшанке. Чем оказалась примечательна эта птица, так это тем, что скопец позволял выкармливать себя, жадно вырывая пищу из рук, как только увидят ее. А зрение у него было отменное, его родители парили высоко в небе, часто махая крыльями и высматривая живность: птичку, ящерицу, маленьких змей и, даже, кузнечиков.

 Картина зависания над землей скопца и его хищных сородичей, была характерной для родной степи.

 На домашнюю птицу, даже, на маленьких цыплят, копчик не нападал. Да и курица не совсем уж дурная была, не водила своих деток-цыпляток, по открытым местам, а старалась быть в зарослях бурьянов или под навесами строений. Заметив низко зависшего над двором хищника, курица-мама предупреждала цыплят об опасности.

Птенца кобчика можно было вынимать из гнезда, как только он вылупливался из яйца. Мы знали о птицах, их гнездах и яйцах все, и где их гнезда, и чьи гнезда, и какие у кобчика яйца.

 В лесу по речке Едовля были колонии грачиных гнезд в середине леса, где у них размещался окружной центр, как казачья станица в наших краях. Там же, среди грачиных гнезд были редкие гнезда ворон и кобчиков. Грачи и вороны очень голосистые и крикливые птицы, своим криком, сплошным грачиным базаром, напоминали нам рябовские, осенние и весенние, ярмарки. Подходя к такому птичьему городку, мы издалека различали голоса грачей, и ворон, отчетливые и учащенные писки кобчиков.

 Медведь испортил мне слух, но что-то и осталось и, если б ходил с нами писатель Пришвин, он бы вразумил нас, как и учитель в школе, своему предмету знаний растительного и животного мира.

Гнезда многих, в чем-то одинаковых птиц, были одинаковые и, сверху, открытые, в отличие от сорочьих гнезд, построенных в густых и колючих, отдельно стоящих деревьях. Сороки свои гнезда закрывали со всех сторон, и оставляли один вход-выход, то есть лаз для себя. Гнезда грачей, ворон и скопцов мы различали по их яйцам. У скопца они были круглые с коричневыми пятнышками, как лицо у конопатого Коли Захарова. Только я не уверен, чтобы кобчики сами вили свои гнезда, казалось, что они занимали их у грачей и ворон.

Почему эти птицы оказались вместе, в одном городке, объяснил преподаватель истории, сравнив их с поселением человека. И добавил, что еще не известно, кто у кого научился строить городки, птица у человека, или, наоборот, человек у птицы, но с этим вопросом следует обращаться, к всемирно известному, Дарвину.

 Деревья в птичьем городке были густые и высокие, в основном, или подклена, из кленовой породы, и отдельные рогастые тополя. Забираться на паклены было легче, чем на тополя. В первых метрах у паклена были многочисленные ответвления, по стволу лезешь, как по лесенке. А у тополя ствол голый, без отростков, отчего высота дерева кажется страшной и лучше  не смотреть вниз.

За кобчиками мы приходили, когда они только вылупливались, вынимали птенцов, когда были еще голенькими, в белом пуху.

 И первое время копчиков кормили кузнечиками, которых мы знали по именам, самими же придуманными. Берешь спичечный коробок, легонькую палочку и выбегаешь на бугор. Кузнечики сыплются из-под ног в разные стороны, а гнаться надо за самым крупным кузнецом: кобылкой, краснокрылым, зеленокрылым, синекрылым или за другим, большим кузнецом. Заметив, куда сел кузнечик, не спеша и не мешкая, надо  подойти к нему. И палочкой пристукнуть его так, чтобы он остался на месте. На нашем бугре очень быстро наполняется коробка, с которой возвращаешься к скопцу.

 Место кобчику было в чулане, в небольшом гнезде в виде коробки, к которой он быстро привыкает, и не терпеливо ждет своего хозяина.

 Кошек скопец не боится, моментально приходит в ярость, показывая острые когти ног и раскрытый клюв.

Все же, дня два-три приходится оберегать его от кошек, пока кошки не поймут, что перед ними грозная и не безобидная птица.

Было любопытно наблюдать, как быстро взрослеет кобчик, как кушает больших кузнецов. Если он не может сразу проглотит кузнеца, он моментально перехватывал его в лапы, начинал раздирать острым клювом на части и тут же проглатывал. Тоже было, когда ему принесли крупнее добычу, в начале голого воробьенка, потом ящерку, тогда он пускал в ход клюв и острые лапы.

Вскоре кобчику одних кузнечиков станет мало, тогда он научиться просить еду. Тут он издали научиться узнавать кормилица, и будет звать. Вначале он не будет далеко отходить от своего первоначального гнезда, но вот он осмелится выйти во двор, и скоро поймет, что многие его боятся: и кошки, и собаки, и куры, и, даже, петух. Кобчик очень скоро поймет, что это не его друзья, и он станет искать себе места в стороне, на стене, на крыше или на дереве. Он будет тихо сидеть там, зорко просматривая двор и окрестности. Если хозяина его долго не будет, а он проголодается, то будет призывно звать хозяина, то есть, пищать. Но как только хозяин появляется в его видимости, он тут же издаст призывный писк, подлетит к кормильцу, сядет на плечо и станет щипать за ухо: скорее давай корм! Маленькая тварь, а соображает!

А корму ему требовалось много, он кушал всякое мясо. Вот мы и таскали скопцам воробьят, всяких грызунов и ящериц, и все, что встретим.

Летом, после шестого класса, был такой забавный случай. Надвигалась гроза, набегали грозные тучки, и стало темнеть, приближался дождь. Мы забежали в чулан, радовались долгожданному и приближающему дождю, вздрагивая от внезапных молний:

— Да скорее же, закрывайте дверь, молния ударит!

А про своих питомцев, кобчиков, мы забыли, точнее, не подумали о них заранее, а теперь вдруг мы оценили свой недогляд за ними. Кто из нас стоит, кто сидит, и все громко припеваем «Дождик, дождик, посильней, разгони моих свиней!» и тому подобные песенки. И вдруг слышим писк кобчика, явно зовущего на помощь. Мы, как по этой команде, выскочили во двор и сразу развернулись в нужную сторону, на не прекращающийся писк кобчика, к большой стенке между двором и терновым садом. И сразу увидели и услышали драку двух хищников с призывным писком нашего копчика.

 Как вскоре выяснилось, скопец Николая сидел на высокой стене, а в небе, в тоже время над двором, парил коршун, самый крупный и часто встречающийся в наших краях пернатый хищник, и высматривал в потревоженном дворе себе добычу. А ему на обед нужна была не меньше, чем курица. Вот и заметил на стене двора птицу, да в наступившей темноте, наверное, перепутал с кобчиком, упал с разлету на такого же хищника. Но кобчик был не менее глазастый и проворный, что успел, поистине, в мгновение ока, перевернуться и вцепиться с коршуном. Острыми когтями кобчик, видимо, зацепил крыло коршуна, и тот не смог с разлета взвиться в воздух, и они упали вместе, со стенки на землю в одном отчаянном клубке. Николай с Павлом с трудом расцепили смертный клубок, ни коршун, ни копчик не хотели отпускать один другого.

Коршун был в наших руках, и мы устроили ему настоящий трибунал, как настоящему врагу домашней птицы, хотя мы уже понимали, что коршун приносил и пользу, охотясь на вредных грызунов. Самый младший из нас, трибунальщиков, молодой октябренок Гриша, внес робкое предложение посадить разбойника в клетку и показать всей школе, на что взвинтился исполнитель подобных приговоров Николай:

— Да где же мы найдем такую клетку! У него размах крыльев в мой обхват!

Но предложение Гриши всем понравилось, особенно, вторая его часть показать в школе – одно дело видеть коршуна в небе, другое вблизи.

 Ну и повозились мы с этим коршуном, он действительно был велик, а мы никогда не видели таких больших клеток. Но желание показать, а для некоторых из нас, и отличиться, пересилило наши возможности, и Николай принялся делать клетку. Его осенила очередная, по оценке родителей, запретная идея использовать выброшенный шкаф старинной мебели. Может, когда-то отец, будучи здоровым, намеревался капитально отремонтировать, сделав ему подходящие дверцы. А Николай лучше всех родных понимал, что это не сбыточная идея. Легче сейчас зарешетить шкаф, отчего будет больше пользы.

Но еще сложнее оказалось наше не знание местной зоологии. Коршун на отрез отказался принимать любую пищу. Мы ему и кузнечиков, самых крупных, и воробьев, и ящериц, и, даже, змею принесли, он на них не глядел, и не сделал ни какого движения. А сам все бился в клетке, сломал себе в решетке ногу, похудел, потерял величественный вид, на него смотреть стало тревожно и жалко, и уже думалось, что же будет в жизни коршуна. Не приговоренного трибуналом к высшей мере наказания, коршуна ждет смерть.

Мы вытащили коршуна из клетки, Николай наложил ему бандаж, перевязал сломанную ногу, и подкинул вверх. Коршун тяжело поднялся и полетел в сторону леса. Дальнейшую его судьбу можно только предполагать.

 

Не могу судить о способностях Николая делать перевязки, но это у него был второй случай перевязки.

 Еще прошедшей зимой Николай, идя из школы, на Нижней улице подобрал ворону. Она была подстрелена, конечно же, не удачливыми охотниками, хромала и не могла взлететь, далась брату в руки. Дома Николай перевязал ее и оставил в хате, где она прожила всю зиму. Она очень скоро выздоровела и могла взлетать вверх от кошки, с которой она так и не сдружилась за зиму, но воровала еду из ее миски, а мы не однократно любовались ловкостью и хитростью вороны. Весной брат, устроив ей публичные проводы, выпустил ее на волю. Она отлетела, села на стену, но, когда Николай попробовал подойти к ней, она улетела. А брат не однократно встречал ее, хвастался нам, что она не забыла его.

Ей он посвятил первое свое стихотворение с емким и хорошим содержанием. Сам автор тосковал  о свободе, которая отожествлялась им, наверное, со свободными полетами птицы.

 

***

Анатолий Знаменский, уроженец хутора Ежовского, наш сверстник, ставший по оценке его друзей, хорошим писателем и, даже, советским классиком, в автобиографическом стихотворении рассказал о себе:

 

«Росли станичные ребята,

Сказать по правде, без затей,

Не били окон в ближних хатах,

Не крали в дальних голубей».

 

Ныне, в свои старые годы, подытоживая свои удачи в жизни, я пополняю свои силы от родной, казачьей, земли, на которой рос и возмужал, встретил своих добрых друзей, в том числе Знаменского из того же детства. Сейчас Анатолий Знаменский шепчет мне: не трусь, заканчивай повествование о том счастливом и трагическом для нас времени. Я всю жизнь, продолжает нашептывать мне настоящий писатель, писал биографию, свою и моего поколения. Всю жизнь держали меня в ежовых рукавицах, не позволяя отклониться ни вправо, ни влево, и, обязательно, выходить к светлому будущему. И я не мог сразу рассказать открытым текстом всей правды. Посмотри на мои автобиографические стихи, в них, – правда и о моем детстве, и о моем поколении, и в тех пропущенных словах, которые я не мог прямо произнести. Прочитывай рядом с ними пропущенные слова и о трагедии растраченных  молодых драгоценных силах.  

 Чтобы иметь хоть какие-нибудь сведения о нем, и поделится ими с другими земляками писателя, я когда-то составил его биографию. Я, всего-навсего, добавил к автобиографическим стихам писателя, свои краткие пояснения, оставляя суть стиха на осмысление читателю. И только потом сообразил, что содержание стиха не будет понятна всем землякам, живущим ныне и не знающим жизни прежних ребят в наших краях.

Вполне понятно и то, что писатель оставил между строк и другие слова, которые я не поясню в своей повести. Ведь, каждый читатель по-своему понимает стихи.

 А советский писатель и поэт обязан был писать новому поколению людей только о положительных чертах школьника, избегая по возможности отрицательных сторон жизни октябрят и пионеров. Но наше поколение жило в переходный период, от старого к новому пониманию жизни, и было все также как в Рябовке, Ежовке – как везде в нашей стране. Нельзя было красть что-то, и бить кого-то, совершать дурные затеи, как вспоминал Знаменский о своем детстве, но писатель в стихах этими же словами указывает и на то, что это могло быть, и сам он жил в той реальной обстановке.

 Вот я и нацелился описать свои детские и школьные дела такими, какими они были, чтобы молодому поколению были понятны все, и видимая, и не видимая части, емких по содержанию, стихов писателя.

 

Вскоре после окончания строительства сельского клуба в хуторе появилось кино, сначала оно было немым, то есть, без звукового сопровождения. Не звучало в зале клуба сопровождающей музыки пианино или рояля к зрительным кадрам, мелькающим на экране.

Один раз в неделю в хутор приезжало кино. Районный киномеханик за неделю успевал объехать куст Рябовской МТС (машинотракторной станции), и приезжал в Рябовку, в один день недели, в субботу. Тогда кинопередвижка была на конной тяге, на которой киномеханик привозил проекционный аппарат, динамо или генератор электрического тока и несколько кинолент, чаще всего семь – фильм длился часа два. Механик нанимал семь парней, которые по очереди крутили динамо для одной части кинокартины. Остальные части ребята смотрели фильм в качестве платы за труд. Билет стоил 5 и 10 копеек, но денег на билеты у бабушки не было, она предупреждала нас:

— Или кино, или ужин. – Бабушка улыбалась при этом, но мы понимали ее, сами выкручивались: иногда проскакивали без билета, иногда сами копили деньги, при этом, выпрашивали у бабушки десяток яиц и сдавали их в кооперацию хутора.

С обеда в субботу мы следили за шляхом, приходящим от райцентра до Маяка хутора. Как только появлялась кинопередвижка, мы тут как тут: дядя, возьмите нас крутить динамо! Но это не всегда нам доставалось – другие ребята успевали перехватить.

 Однажды, нам удалось проскочить через форточку окна, которое было возле сцены и кинополотна. Попросили одного пацана, купившего билет, помочь нам пролезть через форточку после отключения общего света в зале, когда механик раскручивал аппарат – было такое дело. Прямо на полу перед экраном мы ложились на полу, на собственный локоть, и смотрели кинокартину. Но и без нас, у механика были приличными сборы. В кино приходили и взрослые, и, даже, не грамотные, не умевшие читать титров. Титры читал сам киномеханик, и давал краткие пояснения.

А фильмы казались нам чрезмерно интересными и патриотичными. В 1937 году появился первый звуковой фильм «Чапаев», мы его смотрели по несколько раз.

 

Однажды, я и Гриша хорошо подготовились, насобирали костей, получили от сборщика вторсырья копейки, купили заранее билеты, а на оставшиеся одиннадцать копеек решили купить две пачки папирос марки «Бокс» и коробок спичек. Стало уже темнеть, а мы уже лежали прямо на мягкой травке-придорожнике, у Платонова колодца. Решили закурить по первой папиросе, Гриша чиркнул спичкой, а сзади подходил сосед дядя Петя Маслов:

— Кто здесь? Тошка с Гришкой! Вы – что! Курите?

Мы вскочили, Гриша сообразил, взял в спасительной темноте пачку папирос в одну руку, коробок спичек в другую руку, развел руки в стороны, и мы стали оправдываться в два голоса.

— Но я же видел, как вы чиркнули спичкой! – И принялся нас обыскивать, а мы не сопротивлялись, покорно стояли в темноте с вытянутыми руками и поворачиваясь к нему боковыми карманами. Не найдя ничего, он стал шарить по подорожнику, но и там ничего не нашел. Сосед отругал нас, пообещал пожаловаться родителям, и, спеша куда-то, ушел вперед. А мы свободно вздохнули, а настроение было испорчено, с этого момента мы обсуждали варианты, как теперь выкручиваться.

Только, расставаясь после кино, мы договорились, что лучше всего надо же завтра бросить курить. Так мы и поступили на другой день. Залезли в заросли вишневого сада, уселись у заброшенного колодца, мы, не спеша, искурили одну за другой по целой пачке папирос, извели все спички и – решили никогда не курить.

 В последующие годы, встречаясь и вспоминая это начало нашего курения, подытоживали, что Гриша до армии не курил, а на четырех годичной службе, будучи старшиной подразделения, пристрастился к курению, но бросил при выходе на пенсию. Я же всю жизнь так и не закурил.

 Конечно, родителей мы боялись. Но дело не в этом страхе – я не помню, как осознал, что курить вредно для здоровья, и с тех пор не могу представить, ради какого удовольствия люди пускают вредный дым через свои легкие. У колодца я не пускал дым дальше рта, а Гриша, видно, попробовал у колодца, или затосковал на длинной, послевоенной, службе. Николай и Павел в Рябовке не курили, но в школе не которые ребята тайком курили, не смотря на строгий запрет.

 

В праздник Троицы бабушка давала нам, детям по бутылке сладкого взвара с тем, чтобы мы отметили праздник, подражая родителям, у которых, иногда, были гуляния, по нынешним понятиям, застолья с выпивкой крепких напитков. Но однажды на таких гуляниях, у деда Ивана в Крутеньком саду, нашли в маленькой бутылочке грамм сто настоящей водки и, тайком, унесли ее домой. В своем саду, конечно, попробовали – водка, и нам захотелось подшутить над старшими братьями. Мы налили воды в опустевшую бутылочку, сильно посолили, нашли братьев, дохнули на них, и предложили им отведать водки из бутылки. Павел, отпив, страшно сморщился, а Николай – рассвирепел, ели удрали от них.

Насколько я знаю, Павел на фронте не курил, а сто грамм мог выпить, что тут трудного, поддержать боевой дух подчиненных, если такая, редкая, выдача сто грамм случиться. Николай не успеет проявить себя.

 

В годы старших классов мы увлекались трусами, так называли в нашем Дальнем крае обыкновенных кроликов. С чего это увлечение началось, не помню, но вдруг в Ольшанке все дети увлеклись кроликами. Но ясно, что новые идеи родилась в начале учебного года, с появления нового предмета Зоологии и обсуждения темы, как провели летние каникулы. Мишка Хомов похвалился, что завел пушистых кроликов – и пошли разговоры о них. Может, кто из взрослых думал о мягком пухе, о вкусном и нежном мясе, а большинство ребят подхватили идею разведения кроликов из-за общего интереса заиметь не обычную, чем у других, породу, и заняться увлекательном делом. И что для этого надо – травы, которой прямо за воротами двора сколько хочешь. По крайней мере, Николай решил их развести из азартного превосходства над другими сверстниками. Тут и бабушка поддакнула: да, от этого будет сытнее  наш стол.

 Кроликов водили всяких, мясных и пуховых, разной раскраски: белых, черных, серых и пятнистых. Место для них находили там, где у кого нашлось: в сараях или в клетках. У Федкиных крольчиха жила под кроватью, Николай определил место для них в летнем погребе.

 Отец, когда-то при большой семье бабушки, вырыл яму, и накрыл ее накатом из всяких бревнышек, соломы и бурьяна, присыпал землей, сделал лаз с деревянной крышкой. Никакого навеса над ямой не было, и он размещался в ближнем огороде, возле двора, на возвышенном холмике, в яме всегда было сухо. Вот здесь мы стали разводить кроликов, которые в яме нарыли себе нор и там плодились. Наберем травы, нарубим хвороста с сочной корой, ботвы с огородов, открываем люк и бросаем корм в яму. Поиграть с кролями спускались по лестнице вниз, ухаживать за ними было всегда интересно. Тут и сестры заинтересовались ими, стали тоже приносить им корм.

 У Пашки с Гришкой крольчиха поселилась под кроватью. Там в мягком земляном фундаменте она вырыла нору, в которой и окотилась.

 Как-то я зашел в хату к Грише и сел на лавку. Вдруг из-под кровати выкатывается пушистый серенький комочек и начал обследовать пространства хаты. Не пугай, говорит Гриша, подожди! Через минуту в хате бегали несколько крольчат. Откуда они, спрашиваю. А вот, отвечает, загляни под кровать, там увидишь нору и крольчиху.

Но хвастовство друг перед другом наличием не обычных кроликов привело к беде, Бог наказал за то, что не серьезно занимались делом.

Ольшанские ребята, проходя по низу в школу мимо деда Кузнецова, по нашему прозвищу «Ды, ды, Машка, по горбу ярмом», увидели у него в летней кухне возле сада, кроликов, и среди них пушистую крольчиху. Постепенно созрел у Николая план украсть крольчиху, а непутевые дружки, оправдывала бабушка потом внука, поддержали. Дед Кузнецов был хромой с детства, жил тогда один с дочерью, которая работала днем в колхозе. Кролики деда были на пути пионеров из школы, потому ребята быстро разобрали заложенное камнями окно летней кухни, схватили по кролику. Николаю досталась самая видная крольчиха, он ее спустил в свой погреб. На другой день дед заметил пропажу и, зная, что ребята в округе его возятся с кроликами, пошел искать, заглянул в нашу яму и сразу угадал свою крольчиху.

 Разразился скандал на всю Ольшанку, в которой дед нашел всех остальных, пропавших кроликов. А наша бабушка так разгневалась на проделки внучат, что тут же вынесла решительный приговор немедленно ликвидировать всех кроликов. Молодых кроликов Николай отнес соседям, в том числе и обиженному деду, уговорил рассерженную бабушку зарезать двух откормленных кроликов на еду, и, даже, вызвался помочь ей – он умел и это сделать. Но я не помню, чтобы мы их кушали, тем более девчата, которые на отрез отказались их есть. И было это не в голодный год.

На бабушку свалилось эта щекотливое дело – воровство у соседей, но она своими решительными действиями успокоила соседа.

А голубей в нашем краю никто не водил – благородным делом занимались редкие ребята в хуторе.

 

***

 

Неожиданно для себя, я полюбил географию, что дается не всем. С годами я понял, что любовь приходит с обыкновенного познания предмета любви, так получилось и у меня с географией.

Все началось со школьной карты, которую учительница развернула на всю доску, и начала показывать нашу большую страну. Мне даже показалось, что учительница не просто рассказывает, а читает географическую карту. Я сидел на первой парте, возле доски, и мне были видны даже некоторые надписи. Вася, шептал я Парсанову, а где на ней будет наша Рябовка? Напарник мой по парте не знал, ни как ответить мне, ни как отшутиться, на что он был скорый. Но, видно, и его задела карта своим обилием не ясных обозначений.

 И потом, когда учительница просила нас повесить карту, мы приносили ее из учительской, и задерживалисьвозле нее: мы пытались найти места по теме заданного урока. И тут нам подсказали игру «в города», в которой надо искать города на первую и последнюю букву. Перед уроком находили учительницу, брали у нее карту, чтобы до начала урока успеть поискать города. Потом игру подхватили многие в школе и я, таким образом, полюбил «лазить» по карте и разгадывать ее тайны. Со временем я научился читать карты, полюбил географию.

Вскоре я и всю нашу рябовскую местность запечатлел в своей голове, и видел ее как наяву. Так подробно мы изучили свои окрестности, что я мог нарисовать ее на листе. Мне оставалось только научиться рисовать карты.

Все поля и леса малой родины, со всеми ее природными приметами, не покидали меня всю жизнь, даже, вдали от родных мест. До войны я уже научился перекладывать местность на карту и, наоборот, по карте вообразить натуральную местность, в приближении, конечно, к действительности.

Этому способствовали наши детские походы по родным местам, по степным лесам и полям.

 

***

 

 Наши местные леса издавна выросли по балкам и ярам, в которых подземные воды выходили к поверхности земли, кое-где вырываясь наружу. Леса наши, за редким исключением, были узкими, потому что далеко от воды и из-за частой засухи леса не могли разрастаться. В верхней части хутора долина реки Едовля дает питание лесу с одноименным названием леса Едовля, который начинается от местечка, называемого Прудами, местами прерываясь степью, с отдельно стоящими деревьями, боярышниками. В начале хутора к речке примыкает более короткая долина с Андрюшкиным лесом и, соответственно, с маленьким ручейком. Эти два истока, вытекающих из лесов Едовли и Андрюшкина, дают жизнь нашей хуторской речке. Пройдя через хутор, речка Едовля, подобрав воды притока из Политовского, Чищеватского и Флорова бараков, бежит к большой реке Хопер, но не всегда добегает до него, а, в засушливые летние дни, теряется за хутором Поповым. На западе рябовские земли отделяются от всего остального мира водораздельной возвышенностью, разделяющей Прихоперские от Придонских степей по извилистой линии. По этой возвышенности проходил  извилистый шлях, для детей пока знакомый от Белогорских хуторов на востоке до наших Прудов на западе. По этой высокой части степи сначала проходил наезженный людьми на подводах шлях, который позже, во времена первых совхозов, подправленный машинами боковыми кюветами для стока воды, стали называть грейдером.  Этот грейдер является водоразделом вод, текущими в большую реку Дон и в ее длиннющий, тысяча километровый приток Хопер.

В этом западном участке степи, самого дальнего  от Хопра, разместились земли, нарезанные царской властью для хоперских станиц Зотовской, Федосеевской и Слащевской. Земли были нарезаны для конских табунов и для поселения новых семей увеличивающегося Войска Донского. На этих, далеких от родных станиц, землях обосновались хутора Рябовский, Андрияновский и Ежовский, из которых земли последних двух хуторов стоят на границе с землями Воронежской области.

 Земли хутора Рябовского кончались Прудами, на границе с андрияновскими землями, и относились в разное советское время к Кругловскому, Нехаевскому и Алексеевскому районам. Газетчики окрестили этот край – Дальним краем.

А речка Малая Песковатка берет свое начало за водоразделом так же, как и Едовля, вблизи Рябовских Прудов, только с западной стороны, и несет свои воды в Песковатку, и, далее к Дону. На этой стороне первые пастухи обосновали в верховьях балки хутор Андрияновский Федосеевской станицы, а ниже хутор Ежовский Слащевской станицы. Вот почему наш дядя Привалов Никифор Иванович говорил:

— В Ежовку надо было скакать двенадцать верст по землям Рябовки, Андрияновки и Ежовки, трех разных станиц.

Хутор Гремячий обосновался в балке речонки Гремячей, воды которой попадают в Малую Песковтку.

 В настоящее время все эти хутора, а также хутор Становский, относятся к Рябовскому сельсовету. Хутор Политовский и Малиновский перестали существовать, а начавшееся строительство хутора Соломатина, нет, даже, в упоминании хуторян.

 

***

 

Самым любимым местом для ольшанских детей был лес Едовля, и его ответвлениями, под названием Первой, Второй, Третьей и Четвертой вершинами. При этом перечислении последняя вершина, иногда, называется по иному, Лесковой балкой.

Как рассказывала нам бабушка, раньше Прихоперская степь имела намного больше лесов. Так, остается в памяти рассказы о Покручином бараке, сплошь заросшим деревьями, в нем водилось много зверей, особенно, волков. Мы почему-то верили в наличие большого леса в Покрученом бараке, но, задумываясь над его прошлым, предполагаешь, что он был из кустарников боярышника и сребрековых бурьянов, которые и сейчас кое-где остались. В глубоко разрытом яре я не встречал выходящих на поверхность земли вод.

Покручин барак был необычайно широким и старым. Когда подойдешь к нему с целью познакомиться с ним, думаешь, как много надо было времени и воды пропустить через него, чтобы получить такой широкий и глубокий размыв его. А последовательность размыва видится таким. Во время ливней и таяния снега с большого бассейна поля, воды с большой скоростью несутся по крутому склону к речке Едовле, и тащит за собой раскисший ил, камни и поваленные кустарники. Когда-то здесь, на большом пространстве нынишних степей, было огромное море, накопившие за многие миллионы лет ил, в некоторых местах мел, остатки морепродуктов и камней, больших и маленьких. Овраг постепенно становился глубоким с острыми крутыми берегами. Наступает время, и край оврага отрывается и оседает все ниже и ниже. Видно, как отделяется островок земли у обрыва, вместе с верхней почвой и с растительностью на нем, и медленно, год за годом, опускается на самое дно оврага. Овраг углублялся и расширялся. Это уже я видел,  ход отделения островка. Затем верхний почвенный слой размывается и на вершине островка показывается дно древнейшего моря. На этом нервном древнем дне моря вы, без особого труда, найдете «чертов палец»,  давнишнюю улитку, заполненный мелом или мелким илом, и многих морских древних обитателей.

 В Рябовке в каждом доме всегда запасен в печурке, передней выемке русской печи, такой чертов палец, который казаки, издавна, применяют при остановке крови. При этом наструганным мелом, казаки засыпали ранки, небольшие порези или царапины. В нынешнее время применяют йод, обращаются к медикам.

 Наверное, на развалах Рябовской земли можно было найти и многое другое, тоже интересное.

А из растений, кроме трав и бурьянов, в Покрученым бараке я находил боярышник, дикую яблоню и терн, занесенных человеком или птицей. И, вполне вероятно, что раньше кустарников в овраге было больше.

Самой лакомой ягодой была земляника. Мы в начале лета успевали облазить весь овраг, и с нетерпением ждали время, когда начинает поспевать эта ягода. В овраге было много склонов с разросшейся, в иной год крупной земляникой. В лесах и на многих буграх вокруг хутора было у нас только эта ягода

Сюда к Покручину бараку приводил нас на экскурсию учитель младших классов Чернышев Иван Матвеевич. В его классе учился с 1937 года Гриша Кузнецов. Он помнит рассказ учителя о гибели  Чернышовой Александры Матвеевной, сестры Иван Матвеевича, тоже учительницы Становской школы. Она погибла от рук хуторян белого движения, недалеко от верховий Покручина барака.

Покручин барак был соседним с нашими ярами, между которыми была площадка для нашей игры, не отходя далеко от своего дома. Мы часто приходили сюда поиграть без надзора за нами родителей.

 

Но здесь произошел случай опасной игры. Мы, близкие по времени к гражданской войне, привыкли к находкам огнеопасных трофеев на полях прошедшей войны.

Однажды, надумав сделать полезное дело для большого сада, а, именно, почистить колодец в вишневом саду, собрались вчетвером, соседские старшие и младшие братья. Колодец был не глубокий, с не большим количеством воды. Мы принесли не обходимые инструменты и инвентарь для работы, привязали ведро к веревке и быстро вычерпали воду до дна.

 Николай спустился в колодец, обложенный каменной кладкой, и стал чистить дно, а мы вытаскивали грязь на поверхность. Вот здесь брат и нашел в колодце артиллерийский снаряд. Мы почему-то посчитали его безобидным трофеем, а ломали головы, каким образом достать из него взрывчатку, пытались его распилить, что оказалось трудным делом, имея в руках кончик ножовочного полотна.

 А однажды решили взорвать снаряд путем бросания с горки одного из островков Покручина барака. Гриша называл эти горки кучугурами – я не знаю, откуда пошло это название.  Николай поднимал снаряд на вершину горки, бросал снаряд вниз, а сам быстро скатывался к подножию высоты с другой стороны горки. Бог миловал нас от несчастного случая, снаряд не взорвался, и мы оставили его в покое, но принесли его домой. Где-то он валялся, пока отец не заметил его, сумел как-то разобрать его, сделав из него ступку, пригодную в хозяйстве.

Конечно, родители не один раз говорили, что военные находки нельзя трогать руками, это принесет беды, даже, холодное оружие.

Однажды, мы вытащили из соломенной крыши крытого погребца настоящую казачью шашку и стали носиться с ней по двору. Увидев ее в наших руках, бабушка ужасно рассердилась, отобрала и, тут же, на наших глазах, согнула ее посредине, выбежала из двора и выбросила ее в какой-то яр. А мы, неслухи, долго искали ее и ломали голову, почему шашка согнулась в руках бабушки. Ни о какой опасности мы и не думали.

Мы, может быть, ходили рядом со смертью не один раз.

Через Покручин барак мы часто ходили по разрешению бабушки за коровой в ольшанский пруд, останавливались в бараке побегать, и успевали искупаться в пруду.

 

***

В шестом и седьмом классах, мы настолько подросли, что уже стали самостоятельно планировать свои походы. С родителями мы согласовывали только день и час выхода и возвращения. Походы на целый день намечались по большим праздникам или в один из воскресных дней. Каждый выход планировался с определенной целью, кроме того, что бабушка, отпуская нас, что-то просила: набрать щавеля ранней весной, шалфея летом или желудей поздней осенью.

Ранней весной, присматриваясь к тому, как пробуждается природа от зимнего отдыха, мы, дивились освободившимися от снега полями, буграми и ярами, повеселевшими, помолодевшими деревьями, радовались повеселевшему животному миру. У нас была цель принести и удивить домашних первыми цветами, подснежниками.

К маю, и на самый праздник Первого мая, мы охотились за самыми красивыми цветами в наших краях – за степными тюльпанами и пионами, по местному выговору, за лазорниками и лохмачами. Росли они далеко от нашего дома, раза два специально ходили за подлазориками к Широкому лесу, на Низу хутора, прочесывая там бугры и поляны. И важным моментом в таких походах был не букетик цветов, а сам факт преодоления дальнего интересного маршрута, на котором мы, из-под воль, повторяли и учебные предметы школьных наук.

 В редкие, урожайные годы, когда был хороший сбор лесной ягоды земляники или щавеля, за нами шли и наши сестры, для которых главным был наказ бабушки набрать на вареники или зеленый борщ. Кроме того, бабушка просила принести лекарственные растения, присмотреть бугры, на которых растет чебрец для украшений к празднику Троицы.

А из земляники бабушка готовила самые вкусные и редкие на нашем столе вареники.

Поздней осенью, в прохладные и уже пасмурные дни, мы ходили с собаками гонять зайцев. В каждом дворе Ольшанки были собаки, чаще всего дворняжки. Но когда мы ходили в старшие классы, и были уже начитанными рассказами Тургенева и Пришвина, мы мечтали заиметь борзую, настоящую охотничью собаку, что в нашем хуторе было не легко найти. Но к этому времени нам повезло, к нам приблудилась такая собака, похожая на собаку из книги Тургенева. Была она беспаспортная, как все собаки в Рябовке, но вскоре, следом за ней, пришла и молва о ней. Ее бросил, прогнал хуторской охотник, не то дядя Кучеров, не то Антон Лисин, рябовские охотники. Появление этой собаки в нашем дворе резко повысил авторитет и азарт брата, непременно провести задуманное массовое мероприятие. Тогда и возникла идея организовать масштабный поход всей детворы Ольшанки за зайцами. Старшие братья обсудили между собой маршрут по лесам и полям в нашем краю, спланировали, когда и с кем, и с чем выходить в дальний поход.

Однажды, в хмурый, в сухой установившийся погодный день, более десяти подростков, мальчиков, вышли на наш бугор, с не меньше числом собак, которые сразу, почувствовав волю, начали носиться между нами с радостными лаями. И вся подвижная масса оторвалась от дворов и двинулась по направлению к Покручину бараку.

 В начале была притирка ребят с собаками в организованный отряд, в котором каждый, по своим силам и способностям, находил свое место. Каждый хвалил свою, особую, собаку, выставлял ее качества, а знатоки, старшие из нас, браковали ее, однако стихийный отряд двигался вперед, пересек широкий Покручин барак, растянувшись широким фронтом в надежде вспугнуть в бурьянах зайца.

 Нам повезло, до Первой вершины мы, с таким шумом и гвалтом, вспугнули два зайца, и это подняло наш азарт. Конечно, дисциплины в отряде никакой не было, собаки, вообще, не понимали, чего от них хотят их хозяева, спохватывались и выстраивались длинной шлейфом только тогда, когда заяц вот-вот скроется из глаз юных, вооруженных палками, охотников. Наверное, один наш Серко догадывался, зачем новые хозяева вели его к лесу, и был всегда впереди. И, конечно, заметя зайца, Серко сразу пускался за ним с лаем, а, бегущая за ним, разнородная стая собак и не организованная группа ребят, видевших только белую охотничью стать Серко, но не зайца, мелькающего впереди, бросалась вдогонку за ним, или только за впереди бегущими собаками. При этом каждая из собак поднимала свой, не понятный другим, громкий, лай. Тогда на всю Ольшанку раздавался радостный, не организованный, хор бегущих собак. Его подхватывали сидящие на цепи собаки во дворах.

 И тогда ольшанские соседи говорили друг другу, что это Анашкин отряд резвиться на воле, горестно вздыхая – не наделал бы беды.

А наш отряд, рассыпавшийся по фронту и по тылу, переваливал через бугор и скрывался из глаз любопытствующих зевак последних ольшанских дворов. У нас был свой маршрут по многочисленным, прорезанным скотиной, тропинкам, за лето избитым до пыли, и идущим вдоль леса Едовли.

 Мы продвигались вдоль опушки Едовли, с пересечением, одной за другой, вершин ее, где, по нашему убеждению, прятались в наиболее густых травах зайцы.

Попутно, с главным делом поимки зайца, мы не оставляли без нашего мальчишеского внимания ни одного дара природы. Будь это боярышник, – надо откушать и нарвать, если пришелся по вкусу; будь это груша или яблоко, или известный нам родник с вкусной питьевой водой, тоже надо было подобрать фрукт, и зачерпнуть ладошкой каплю воды, попробовать ее на вкус. Везде мы останавливались, чтобы переговорить обо всем найденном и увиденном, высказаться по поводу главного, погоне за зайцами. А они, в этот раз попадались нам на пути не однократно и часто.

— Мой кабель Полкан чуть было не схватил зайца!     

— Твой кабель гнался за нашей сукой Лютрой, а Серко погнался за зайцем!

После длительных споров участников похода между собой о преимуществе очевидной дворняжки, последнее слово было за Николаем и его первым помощником Павлом.

Заметным этапом похода была Голая балка в конце леса Едовля. Эта впадина брала начало не далеко от развилки грейдера на повороте его из Рябовского на два заметных направления, или в райцентр, или в сторону воронежского Калача. С этого поворота можно было попасть к последним казачьим хуторам Кругловскому и Солонку, а также к хуторам Нехаевской станицы, к Куличкам и Паршин. Для Рябовки эти хутора были соседними, в которых у многих хуторян были близкие родственники. Отсюда можно было, наоборот, с грейдера попасть через небольшое ровное поле по Голой балке к Едовле.

Еще нынешней ранней весной, при походе за ранними цветами, подснежниками, мы выкуривали лис в Голой балке. Ныне у нас другая задача поймать зайца, и нам пока сопутствует удача, мы уже гонялись за несколькими косыми. Здесь у ямы, на самой низине Едовли, мы покружились, проверяя каждую из балок вплоть до Лесковой, и с тем же успехом, напугали многих зайцев. После Лесковой балки даже отдельных кустов и деревьев не было, мы покружились вокруг дальних Прудов и повернули в поле, в сторону Андрюшкиного леса, по опушкам которого мы возвращались к ольшанскиму пруду, где приостановились и подвели итоги. По мнению Николая, мы прошли не менее двадцати километров и, только что упустили шестнадцатого зайца. Надежда на борзого Серко не оправдалась, находил он зайцев быстро, и бежал за ним так долго и далеко, что мы едва слышали его голос впереди нас, а поймать кобель зайца уже не мог, явно устарел, недаром его прогнал первый хозяин. Однако в нашем отряде Серко вел себя лидером и примером для всех, без исключения, собак.

Охотник Лисин Антон, услышав на базаре о таком успехе Анашкиного отряда, ворчал:

— Ничего эти горе-охотники не понимают! Это же один и тот же заяц бежал впереди них. Ну, может, два-три зайца – мне  столько зайцев никогда не попадались.

Николай был доволен всем этим, только что прошедшим, дальним походом.

 

Читать далее: Игра в штабы