Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

ПЕРЕД ГРОЗНЫМ ИСПЫТАНИЕМ

Мы заканчивали Рябовскую неполную среднюю школу, ходили в седьмой класс и начинали понемногу тревожиться за свое будущее. За наши экзаменационные испытания школьники и наши учителя были уверенными: мы заметно повзрослели, поумнели и успевали в науках. Но каждый ученик, как никто другой, знал свои способности и возможности, и задумывался, что предпринять сразу после окончания седьмого класса.

 Говорили с нами об этом и родители, на плечи которых стали давить трудности, а умы их посещать еще не известные, но предстоящие денежные расходы на обучение. Привыкшие к физическому труду за хлеб насущный, перенесшие голодовки, будучи весьма скромными к бытовым условиям, они, тем не менее, не представляли, во что обойдется следующее образование детей. Хотя обучение во всех учебных заведениях было бесплатным, но на приличную одежду, на тот же проезд к этим техникумам и училищам, нужны были копейки и рубли.

 Тошка вдруг заговорил о каком-то Уральском геологоразведочном техникуме, сомневались мама с бабушкой. Как туда доехать, как там жить, на какие деньги? Понятнее обучение в райцентре, в станице Усть-Бузулукской, там сестра фотографом работает, стоит на квартире у родственников, туда можно дойти пешком, можно будет отправить сумки с продуктами. Но все равно потребуются дополнительные расходы. И сам Тошка хочет учиться, как же выкрутиться? 

А в первой социалистической стране в конце тридцатых годов чувствовалось нарастающее напряжение. С новыми успехами в жизни советских людей не согласно было капиталистическое окружение, которое увидело за успехами нашей страны возрастающее влияние их на умы народов других стран.

В годы моей учебы в начальной школе в хутор приезжал мой дядя, брат мамы, Привалов Никифор Иванович. Тогда, В 1933-1937 годах, он тоже учился в военной Ленинградской политической академии, поступившей в нее после длительной службы в Красной армии.

 В родном хуторе он в 1919 году добровольно вместе с отцом и его братьями вступил в кавалерийский эскадрон и стал на защиту советской власти. Красноармеец Привалов участвовал в Гражданской войне, после которой окончил школу младших командиров, командные курсы средних командиров, высшие политические курсы, пять лет участвовал в боях с басмачами в Средней Азии. К этому времени он доучился и дослужился высокого звания командира Красной армии. Как уроженец хутора Рябова не упускал случая побывать в родной школе, в которой когда-то, в 1910-1911 годах, успешно учился, и с отличием закончил, только что открывшееся тогда в Рябовке, первое общеобразовательное начальное училище.

В родном доме отца с матерью Никифора Ивановича встречали не только родители, но и вся приваловская родня, и многие хуторяне, друзья и близкие товарищи, и, конечно, семья сестры Казьминой (Приваловой) Екатерины Ивановны.

Своим примером Никифор Иванович будоражил умы молодых людей хутора.

Для нас, первых племянников Никифора Ивановича, он был не просто интересным краскомом, а любимым дядей. Приезжал он всегда со своей женой, ставшей нашей тетей Клавой, которая была его спутницей во всех службах и переездах из гарнизона в гарнизон. Она была с ним и в Средней Азии, где в период коллективизации активизировались выступления, при поддержке империалистов, так называемых басмачей, и шла война с ними. Своих детей у Приваловых не было, а нам, детям, они всегда привозили забавные игрушки и книжки. Дедов амбар стал наполняться интересными книгами, в которых я с Колей постоянно копались. В конце учебы в Рябовской школе я прочитал все, доступные моему уму, книги, пересмотрел все журналы.

Никифор Иванович, особенно, когда перешел на политическую работу, непременно выступал перед многими аудиториями, куда его приглашал райком партии. А он обязательно заезжал туда по пути из Филоново в Рябовку. Непременной темой его выступления была лекция о внутреннем и внешнем положении страны Советов, а в данный приезд и о событиях в Средней Азии.

Для моего ума доходили достижения страны в промышленности, так как я видел трактора, комбайны и сельхозтехнику, поступающей в Рябовскую МТС и колхозы. Капиталистическое окружение и фашистская идеология тревожила, а сообщение о нарастающей мощи Красной армии несколько успокаивало меня, ибо оно было созвучно с песней с ободряющими словами: своей земли не отдадим.

Никифор Иванович не однократно заходил и в родную неполно-среднюю школу.

Помню, как выступал Никифор Иванович в школе перед школьниками седьмого класса, в который и меня пригласили, как родственника и, наверное, по его просьбе.

Тесный класс был заполнен до отказа учениками и учителями, двух створчатая дверь моего бывшего четвертого класса была настежь раскрыта – там тоже слушали выступление земляка. За школьными партами теснились по трое-четверо учеников, проходы были заняты толкающимися учениками младших классов. У дверей и классной доски стояли наши, ставшие вдруг все любимыми, учителя. Посредине них встал, вначале севший за учительский стол, гость школы, Никифор Иванович.

Молодой и красивый, редкий в хуторе, гость стоял посредине наших учителей у доски и наблюдавший за тем, как шумный класс постепенно затихает, готовится слушать бывшего своего хуторянина. Круглое лицо его, без усов, обрамленное сверху черными волосами и широкими бровями, смеющимися глазами, весь вид его с открытым вниманием, уже играл с нами, и обещал интересный разговор. Казалось, дядя заглядывал в глаза мне, и каждому ученику. А мы разглядывали и его, и хорошо заправленную гимнастерку, в командирских ремнях, с петлицами, на которых было по четыре кубика, и брюки галифе, заправленные в мягкие дорогие сапоги – внушительный вид красного командира. Вся фигура краскома, плотного и сильного телосложением, не высокого, среднего, роста настоящего казака, как его скоро будут открыто называть в хуторе, внушала доверие к дорогому в хуторе гостью.

 Но, в то время, казаком его называли хуторяне про себя, а старики, особенно его отец, наш дед Иван, восхищались и вслух.

Дождавшись тишины и представления его директором школы, Никифор Иванович начал свое выступление, сделав шаг к столу:

— Здравствуйте, мои дорогие дети, ребята и девчата, строители новой жизни и будущие защитники Родины, наша молодая смена!

За плечами Привалова был уже внушительный путь в рядах Красной армии с начала Гражданской войны, когда он за Советскую власть впервые сел на боевого коня. А после установления советской власти годы постоянной учебы и роста от рядового красноармейца до командира. Теперь он окончательно определился в своей будущей службе, но в начале нужно закончить следующее, высшее учебное заведение, политическую академию. Как будущий политический работник, он уже убежденно говорил нам о нашей первейшей задаче учиться, пока мы молоды, и еще раз, и не раз, учиться.

Постепенно разговор подошел к захватывающей ребячьей теме о войне, об участии его в боях с басмачами.

Нам, школьникам, запомнился рассказ Привалова о его участие во главе с  взводом разведки, попавшей в окружение басмачей в песках Кара-Кум. Там Красная армия, не в первый и не последний раз, давала отпор капиталистическому окружению молодой Советской страны.

Вооружен наш отряд, рассказывал командир кавалерийского взвода Привалов, был легким оружием, карабинами, легкими пулеметом и гранатометом, и одной-двумя гранатами на кавалериста.

Мы только что подошли к долгожданному колодцу среди бесконечных песчаных барханов. Еще не успели сами напиться и напоить лошадей, как прискакал связной из разъезда, высланного по сторонам, и сообщил, что сюда, наверное, к колодцу, идет большой отряд басмачей.

 И хорошо, что я, командир отряда, успел отослать связного с донесением в эскадрон о приближающихся большой группы басмачей.

 Мы быстро заняли круговую оборону, приспособив не большое строение в виде купола, гумбасе по-узбекски, возле колодца, вокруг которых был  оградительный вал.

 Два красноармейца продолжали доставать воду, которой, на самом деле, было мало в глубоком колодце. При этом один боец спустился в колодезь и черпал кружкой воду из ямки, и отправлял котелок с водой наверх. Лошадей мы подвели ближе к гумбасе, и уложили возле него.

Прозвучал по редкой цепи приказ задержать басмачей до прихода основных наших сил, не открывать первыми огонь без команды, беречь боеприпасы.

С появившимися из-за бархана басмачами начался разговор через переводчика: в отряде были – бойцы-узбеки. Басмачи просили нас после утоления жажды, отойти, и дать им напиться воды из колодца. А мы старались затянуть переговоры.

Видя, что мы не намерены уходить, басмачи открыли стрельбу. На их стороне появились снайперы, и мы стали нести потери. Мы отвечали им редким прицельным огнем, завязался бой, с перерывами, в которых мы обменивались двух сторонними угрозами.

 Отдельные бандиты начали обходить и пытаться окружать нас. Тогда и с нашей стороны мы открыли стрельбу из ручного пулемета и гранатомета. Это привело в замешательство басмачей, и они снова вступили в переговоры. Возобновилась словесная перестрелка, с обеих сторон сыпались угрозы и обещания сохранить друг другу жизнь.

А для обмана их, что в колодце воды мало, два бойца, на виду у басмачей, показали им умывание полуголых, без гимнастерок, бойцов. Один боец с разведенными руками показывал обмывание своего тела, а другой, набрав в кружку воды, медленно лил ее обратно в ведро, мимо ладоней товарища. А воды в ведре было только половина, берегли каждую каплю, никто из обороняющихся бойцов даже глотка не попробовал ее. Да еще и дразнили врага, поднося кружку ко рту, облизывая пересохшие губы.

Мы продержались у того колодца до прихода помощи, разгромили и пленили весь отряд басмачей. Но и потери наши были большими. Меня там спас ординарец, заметив целящего в меня басмача и пригнувший мою голову в песок.

Спустя много лет, Привалов напишет воспоминание о тех боях в Кара-Кумах, и будет заканчивать свой, очередной рассказ перед новой аудиторией  слушателей, с легкостью старого ветерана и веселыми прибаутками:

  -- Ну, совсем как в кинокартине «Тринадцать». Мой ординарец, узбек по национальности, восторженно рассказывал своим оставшимся товарищам про гранатометчика: «Если бы не царь-пушка, не сдержали бы басмачей!». – И при этом Привалов заразительно смеялся, как бы приглашая собеседников понять сравнение узбеком гранатомета с кремлевской царь-пушкой.

Смеялись и мы за ним, слушатели его.

До Отечественной войны Привалов приезжал в Рябовский несколько раз. Для нас, его племянников, дядя Никифор был тоже примером, каких высот можно достигнуть, если учиться и честно служить своей Родине.

Помню его приезд на похороны своей матери, нашей второй бабушки Василисы Михеевны. Она была тоже нашей, хорошей бабушкой, но знал ее больше всех наш старший брат Коля, который часто уходил к тем дедам с ночевкой, и оставался у них несколько дней. Он лучше нас знал приваловскую родню. Бабушка умерла сравнительно рано, ибо надорвала здоровье не посильной работой и простудилась, получила воспаление легких, в результате чего, проболев несколько лет в голодные тридцатые годы, умерла. Последний год она особенно тяжело болела, медленно умирая.

Хоронить ее приезжали все родные из хуторов и, даже, Никифор Иванович с тетей Клавой из Ленинграда.

И тогда, в годы учебы и окончания академии, в каждый приезд Привалова в Рябовку, уже в чине комиссара Красной армии, всегда находил время встретиться с учителями и учениками родной школы. На петлицах его гимнастерки мы вскоре увидели сначала три шпалы – полковой комиссар, а перед самой войной – по ромбу, как у командира бригады. Мы спрашивали его, как понять этот ромб, и он отвечал, что это звание называется бригадный комиссар, а должность, может быть, до уровня командира полка или комиссара дивизии. Мы уважительно замолкали, не совсем понимая субординации и построения должностей в Красной армии. Только дед Иван Филиппович, старый казак, понимал, что это на уровне бригадного генерала, и явно гордился своим сыном.

Когда, после Победы и возвращения казаков из освободительного походов в Европу, предстал перед очами отца в чине гвардейского полковника, отец обиженно произнес:

 - Почему же ты не генерал?

А сын Никифор, предчувствуя вопрос отца, старался, как всегда, перевести на смех: зато остался живой!

Мне же, его племяннику, после войны, учебы и работы, пришлось отслеживать его боевой путь, никогда не забывая и беспредельно любя.

В те детские годы мы слушали дядю с открытым ртом, с беспечным счастьем находясь возле него.  

 

***

В 1939 годы в нашей семье учились в Рябовской школе четверо, Николай и я, Клавдия с Зоей. Братья пошли в 7-й класс, Клавдия в четвертый, а Зоя  во второй класс. Шуре надо было идти в первый класс, но ее решили не учить в этом году из-за переполнения школы, и потому она осталась хозяйничать с бабушкой во дворе и приусадебном участке. Отец с мамой работали в колхозе, всего у нас было в достатке, и ничего нас не беспокоило.

Все большее число детей хутора, которые, явно перерастая предельный возраст начала учебы, и рвались в школу, желая учиться, но школа не успевала в своем развитии. Школу только в 1934 году стали расширять от четырехклассной, начальной, до семиклассной, неполно-средней школы. У местных властей были трудности с помещениями и учителями, хотя уже вставал вопрос об организации параллельных классов.

 Шуре только в марте сравнялся восьмой год, а многие дети еще больше перерастали этот, установленный вынужденной практикой, восьмилетний срок начала учебы детей. Нашим родителям в школе посоветовали привести Шуру в первый класс на следующий год.

 И были горестные примеры, когда дети-переростки бросали школу из-за трудности учебы. В нашей семье вспоминали, что тетя Таня запоздала начать учебу, и, переростком пришла в первом классе. Таня проучилась в школе первый год, сама прервала учебу, не захотев преодолевать трудности учебы, сидя за партой с  успевающими, младшими по возрасту, детьми.

 Шура оставалась хозяйничать с бабушкой во дворе и на приусадебном участке.

Такое было понятие о начале учебы детей. А мы, ее братья и сестры, не подумали тогда обучить ее хоть каким-то элементам познания, хотя бы азбуке и чтению. Тогда бы ей было легче начать учебу в следующем году. Да, и родители не одобрили бы эту, нашу инициативу:

— Пусть гуляет и подрастает!

Я с Николаем радовался предстоящему окончанию неполно-средней школы, нас еще не тревожила дальнейшая, после Рябовской школы, учеба. Мы только призадумались, и год учебы у нас был еще впереди. Мы, в своих оценках успехов в школьные годы, считали, что мы успевали везде, привыкли выполнять свои обязанности в школе и домашних делах. Внеурочные, домашние, работы чередовались с досугом, который нам позволяли иметь родители. И в праздничные и выходные дни, как и прежде, ходили в походы, затевали коллективные игры.

 

Николай надумал подработать на осенней Рябовской ярмарке, договорившись с родителями: заработанные деньги использует на полезные покупки.

Регулярные месячные базары и, особенно, осенне-весенние ярмарки, в нашем степном хуторе считались большим событием. Со всех ближайших и многих отдаленных хуторов, станиц и, даже, городов приезжали желающие обменяться сельскохозяйственными продуктами и своими изделиями. Некоторые приезжали и приходили, чтобы продать или купить необходимые для хозяйства или личного пользования, нужные вещи. Про наши базары знали далеко в округе: не только своей области, но и в соседних областях, особенно, из Воронежской и Ростовской областей. Везли товары из кооперативных магазинов, из совхозов и колхозов многих  населенных пунктов. Много было желающих продать что-либо из личного хозяйства, чтобы за вырученные деньги произвести денежные расчеты.

 Приезжали не только на торги, но и чтобы побывать или наведаться   к своим родичам и хорошим знакомым, побывать на дорогих могилах предков.

 Многие приходили и приезжали с желанием отдохнуть от однообразной крестьянской работы.

 Прибывали на ярмарку, как на праздник, и, просто, показать себя, и посмотреть на других. Одевались при этом в самые лучшие платья, как на праздник. На этих базарах и ярмарках молодые люди искали, или, даже, встречали своих суженных. Для  гостей организовывали увеселительные игры, карусели и тому подобные аттракционы.

 Базары, тем более ярмарки, превращались  в настоящие праздники для многих хуторян.

 Колхозные руководители, особенно, председатели и бригадиры, возмущались из-за приостановки многих работ в колхозах, что было недопустимо без разрешения высшего начальства. В колхозах всегда оставалось еще много не законченных работ, даже, после окончания основных уборочных работ. А колхозникам хотелось в чем-то подправить свои личные дела, что-то продать, что-то купить. И посмотреть такое редкое событие, базар или ярмарку, в нашем дальнем районе области. Каждый колхозник-прогульщик, пренебрегая трудоднем в колхозе, схватив, намеченный к продаже, продукт личного хозяйства, стремился на ярмарку. Прибегали с ведерком яблок, груш  или других  продуктов сада и огорода. Тащили на торги козу, овцу, а то и другую крупную скотину, находя себе место в рядах продавцов и покупателей, не думая о каком-то нарушении трудовой дисциплины. Жизнь настойчиво требовала заиметь деньги, расплатиться с теми же долгами по налогам, приодеться, приобрести необходимое орудие труда или для иных потребностей.

Сельсоветы и правления колхозов хотело бы объявить выходной день, оставив на работе необходимую часть работников, да районное начальство запрещало, основываясь на долги колхозов перед государством.

   - О чем там думает начальство! – Возмущались бегущие на базары нарушители дисциплины. – Неужели оно не понимает, что для сельского труженика ярмарка является спасительным и редким шансом выкрутиться из очередной беды!?

 

В эту осень ярмарка получилась, по-особому, большой, и хуторским властям пришлось менять для нее место проведения. Вместо обычного размещения ее в самом центре, на плацу, ярмарку разместили на большом пустыре между последними дворами хутора и старым кладбищем. Это было недалеко от обычного размещения на Плацу, и всем прибывающим было понятным, как ее найти. Теперь подводы и свои не сложные товары продавцы размещали и расставляли на просторной окраине хутора, недалеко  от центра его, по хуторскому объяснению, у ветряков, на северной стороне кладбища.

Заезд на ярмарку производился за день раньше, и потому этот день вскоре получил название «подторжек». Приехавшие на подводах размещались сначала ближе к подворьям хутора, а прибывшие позднее, размещались в сторону кладбища. А бывшие родные хуторяне, ранее отселенные из Рябовки в ближайшие хутора, не имеющие родных или хороших знакомых, но имевшие на кладбищах дорогих предков, становились, и рядом у каменной стенки погоста.

Нынешней осенью, приезжающим участникам ярмарки, каким негде остановиться на ночлег, было хорошо и уютно в теплые осенние дни у подвод.

На базар или ярмарку старались прибыть пораньше, чтобы стать поближе к  выходу из центральной улицы хутора, угадать к центру будущей ярмарки, успеть разложить свой товар на видный обзор покупателям. Значительная часть обменных операций происходил на подторжках, потому участники ярмарки старались пробыть пораньше.

А школьники старались увидеть ярмарку пораньше родителей, обычно занятых в своих заботах. К тому же ярмарка организовывалась недалеко от школы. После уроков мы не пошли сразу домой, и нам хотелось посмотреть, как  собирается ярмарка. Там уже можно было увидеть и редкие автомашины. Среди детворы распространялся шутливый слух: на следах, редкой тогда в хуторе автомашины, можно найти денежку. Школьники, понимая эту грустную шутку, разворачивались после уроков в сторону ярмарки.

 

Вот гончары раскладывают свои художественные произведения прямо на землю, как на прилавок. Корчаги для молока, горшки под кушанье или под цветы, вазы для разнообразного варенья, кувшины и кувшинчики для застольных напитков, многочисленные кружки и пиалы для индивидуального пользования, глубокие и мелкие тарелки и чашки, на большие  и малые семьи – все раскладывали на истоптанной траве.

 Отдельной стайкой разместились игрушки, о которых мы еще помнили: свистульки в виде птичек и простые свистки на разные голоса, и многие известные самоделки. Перед взором замелькали замысловатые статуэтки и копилки, похожие на жирного поросенка и красивого сундучка. Раскладкой их управляла баба, красующаяся многими юбками, цветистой кофтой и платком. Она принимала из рук своего подростка, подмастерья, отряхнутое от соломы и обтертое изделие, и раскладывала группами и в рядки на половике, возле подводы. А старый мужик устанавливал свой станок для демонстрации своего мастерства.

 Однажды я уже видел работу гончара, ногами вращающего круг или свой рабочий стол. Ловко работая руками, мастер мгновенно превращал кусок глины в красивую пиалу. Это было в раннем детстве, когда я наблюдал за гончарами, работавшим у нас в хате, а на ярмарке хотелось еще раз осмысленно посмотреть, как делают игрушки. Совсем недавно мы сами лепили их из разноцветной глины.

 Рядом с гончарами казак снимал мешки, устанавливал их возле колеса, а баба раскладывала на подводе яблоки, вынимая их из мешков. Таких крупных и красивых яблок я не видел в хуторских садах.

—  А не мешало бы посмотреть на них, висящих на яблони! – Напоминал мне,  примкнувший тут ко мне, догадливый Гриша.

Со следующего воза  продавали мед, и возле пчеловода уже появились пчелы, привезенные с сотами.

 - Не раскрывай рот, а то пчела укусить за язык! – Смеялся нам веселый пчеловод.

В глубине раскинувшегося базара мы увидели, как неумелый казак решил помочь бабе выставить напоказ поросенка, который у них был спрятан в мешке. Хозяева хотели высвободить ему мордочку, а все туловище оставить спрятанным в мешке, а это им не удавалось. Поросенок рвался наружу, и, выскользнув из их рук и мешка, побежал по базару. Он был маленький, и ему легко было оторваться от хозяев, он нырял под телеги и под быков, лошадей, мимо ног не торопливых казаков и визжащих девчат. Мы, безденежные зеваки, подались за неожиданным спектаклем, и переключились на другие сцены интересного зрелища.

 Довольно быстро мы обежали почти всю ярмарку, отмечая каждый про себя, что хотелось бы купить, на что просить у родителей денежек на завтрашние закупки.

На собирающейся ярмарке мы встретили  свиту закупщика скота из Филоново. Он важно и степенно шагал по собирающейся ярмарке.  Рядом с прасолом  важно шел и мой дед Иван Филиппович, понимающий толк и в крупном рогатом скоте. За ними шли нанятые погонщики скота, готовые накинуть налыгач на первую покупку и отвести на сборный пункт.

Не скажу, на что смотрели Николай и убежавший с ним Павлом, и что задумали, но, столкнувшись с ними лицом к лицу, я услышал приказ старшего брата:

— Скажи бабушке, что я пошел к деду Ивану и вернусь попозже!

И Николай с Павлом исчезли от нас.

 А родителям дома было не до наших дел, ждали, как всегда к базарному дню, гостей.  

    

К нам в Ольшанку приезжали и, чаще, приходили родные из Адрияновки или Кругловки, наша близкая родня по линиям бабушки и дедушки. Помню приходы бывших соседей, деда Андрея или его сына Владимира, раскулаченных и выселенных из хутора во времена коллективизации. Они появлялись в сумерках, когда им можно было пройти незамеченными, даже, мимо своих бывших доброжелательных соседей.

 Меня или Кольку посылали тайком сбегать к тете, дочери деда, Варваре Андреевне, чтобы та пришла повидаться с отцом, матерью и братом. Тогда вся ночь проходила в горестных, а для детей скучных разговорах, от которых мы быстро засыпали.

 Теперь я догадываюсь, какие родословия перечисляли тогда в этих разговорах Андрей Тихонович с бабой Натальей. Они сначала долго скрывались у родных Натальи Ивановны в недалеком хуторке Гусынке. Все равно и там же им приходилось прятаться в камышах у речки. Несмотря на то, что местный председатель колхоза маленького хутора нуждался в их, еще сильных, крестьянских руках, и Казьмины хорошо помогали в тамошнем колхозе, но приходилось прятаться от приезжего районного начальства. Позже дед Андрей с бабой Натальей переселяться в соседнюю, к нашему хутору, Андрияновку. И прижились у сына Владимира Андреевича, который уже легально  жил возле семьи своей тещи, родителей жены, и работал в Андреяновском колхозе.

В истоках Малой Песковатки, отец и сын Казьмины построили почти такой же, как в Ольшанке, дом, и  вырастили большой сад, саженцы для которого старики захватывали со своего, брошенного, подворья, возвращаясь из Рябовки. Вокруг большого сада они возвели глубокие, как и в Рябовке, траншеи или канавы с высокими насыпями с внешней стороны.

А яблоню дядя Володи, посаженную нашим дедом Ананием в честь рождения его племянника Володи, мы видели каждый день в своем Большом саду.

Нашим родителям в тот день в ожидании гостей было не до нас.

 

На ярмарочных торгах многие просолы закупали скот для мясных комбинатов. Вот такого просола с его многочисленной свитой я с Гришей встретил на ярмарке. Он важно, в солидной рубахе навыпуск, под ремешком с блестящим брелком, шел рядом с моим дедом Иваном, неся в левой руке красивую кожаную сумку с ремнями, а правой рукой с внушительной плеткой указывал цель своей находки. За ними шли, видимо по возрасту, старший гуртоправ и знакомые рябовские ребята, нанятые просолом на временную работу в качестве пастухов закупленного скота на ярмарке.  В самом хвосте не организованной свиты важного купца мы и встретили Николая с Павлом. Тут Николай и отдал мне приказ оповестить бабушку о его задержке у деда Ивана.

Познакомился Николай с просолом у нашего деда Ивана, к которому купец зашел, как к хорошо знакомому хуторянину.

 Деды Приваловы жили возле ярмарки. Родни у них в ближайших хуторах было много, и потому у них в базарные дни были всякие, родные и приятельские,  гости.

 Закупщик скота знал просторный двор и открытый баз для скота на Приваловском подворье. И на встречном застолье быстро договорился с Иваном Филипповичем, о временном пользовании его большим загоном, для сбора на нем закупленного скота.

Двор Ивана Филипповича был почти у самого Плаца, на который можно было выйти через маленький огородик, перешагивая через низкие каменные стены. Хата у деда была низенькая, но уже четырех комнатная, как и наша в Ольшанке. Но двор был большим, как нам он  казался. В нем размещались два амбара, высокая клуня, вместительный навес, много хлевов и два вместительных база (загона). Один амбар дед отвез на колхозный двор. Издавна подворье деда формировалось из расчета обслуживания степного базара в Рябовке. Во всех окружающих Рябовку хуторах, куда были выдворены братья и сестры деда Ивана, жили многие родные Приваловых. Многие из них успевали приехать к нашему деду. Двор и дом был заполнен перемещающими людьми, а базы и хлевы – ревущей скотиной, блеющими овцами и хрюкающими свиньями.

И быть бы деду раскулаченному, если бы судьба не свела его с красными в Гражданскую войну. Во времена Вешенского восстания казаков против коммунистов, но не против новой советской власти, произошло размежевание верхнедонских казаков. Извилистая и незримая граница этого разделения отделила хутора и станицы Хоперского и Усть-Медвелевского округов от всего Дона, и прошла прямо через хутор Рябов. Однако в самом хуторе большинство хуторян решили не отделяться от объявленной советской России. Тогда еще в хуторе было казачье правление во главе с атаманом Рябовым. При подходе вешенцев рябовские казаки на общем хуторском сходе постановили не поддерживать восставших, а выставить против них конную сотню и пешую роту. В конную сотню и записались три брата и сам Иван с сыном Никифором.

Потом местные историки будут называть это местное выступление против вешенцев, словом партизанщина. А казак Лисин Антон будет рассказывать школьникам, как он подарил областному музею историческую находку. Это была пуля, пущенная в него белогвардейцем и застрявшая в воротах, рассказывал на своих выступлениях в школе, смеясь,  сын  Никифор.

 А Приваловы были видными казаками, один из братьев деда, Поликарп Филиппович был уже вахмистром. Четвертый брат Василий Филиппович служил в атаманском полку и уже был распропагандирован большевиками, служил в рядах Красной гвардии, а потом в Красной армии. Когда в конце весны 1919 года подошел регулярный красный эскадрон к Рябовке, все четыре брата и сын Ивана Филипповича оказались в рядах Красной армии.

 Но не попал дед Иван под раскулачивание из-за такого богатого двора. Вросшая в землю хата деда Ивана не сулила бедноте пожитков, и она  не поддержала местную власть. К тому же Иван Филиппович надоедал своей не уместной критикой властям, чем сбивал настрой бедноты на раскулачивание зажиточных хуторян.

Возле стола у деда, Николай напросился к просолу на временную работу. Дед Иван так расхвалил растущего казака, своего внука Николая, что просол доверил ему свою лошадь, пока сам закупает скот на ярмарке.

Так неожиданно для родных Николай попал в неприятную историю, расплачиваться из-за которой пришлось родителям.

 Рыночная обстановка всегда показывала свои негативы и беспокоила родителей, хотя и дед Иван знал о многих чрезвычайных, в том числе и криминальных, происшествиях во времена базаров. Не успел, наверное, дед послушать объяснения внука, ожидая от просола хорошего магарыча – дед понимал толк в торгах. А, ведь, по всему хутору ходили новости, особенно, к концу закрытия торгов, и долгое время оставались в памяти хуторян страшные беды.

В моей памяти остался  случай, когда погиб не удачный казак с хутора Гремячего, продавшего бычка. Его приметил, прибывший на ярмарку сторонний авантюрист и бандит, встретивший доверчивого человека, который только что обогатился от продажи. Преступник, подслушавший желание его купить стельную телушку, быстро вошел в доверие  к обогатившему покупателю, заманив его в Крутенький яр, за которым, якобы, был его двор с телушкой. В соседнем с ярмаркой Крутеньком яру преступник застрелил покупателя, и, обокрав его, скрылся.

Другой не удачник в торговых делах, андреяновский мужик, продав корову, не донес деньги до дома, был обманут вором, и обворован после спровоцированной пьянки. Проспавшись ночью в незнакомом хуторе, представил себе, каким вернется в бедную семью, и повесился на вербе у реки, на леваде у Колчаков.

Известно, что для любителей легкой наживы, ворам, времена базаров были удачливыми. Со случаями воровства человечество встречается во все времена, хотя в  казачьей истории с ворами расправлялись жестоко, и тем поддерживали порядок в хуторах и станицах. На моей ранней детской памяти произошел случай, в котором на базаре камнями забили в кровь вора. Каждый, проходящий мимо пойманного вора, должен был бросить камень в вора, таким был жестоким казачий самосуд. Полуживого вора притащили на край Ольшанки, сделали ему шалаш возле Титова сада и оставили выживать без медицинской помощи. Хорошо, если он выжил: на другой день мы его в шалаше не увидели.

Были и другие базарные события, подобные тому, который случился с участием Николая.

Про все эти негативы, и, даже, больше о них, лучше знали наши родители, но не вникли в детали задумки Николая.

Купец два дня выбирал упитанный за лето крупный рогатый скот, тут же расплачивался, помощники тут же отводили скот на баз деда Ивана. К концу первого дня торгов собрали полный баз скота, который по совету купца с Иваном Филипповичем решили выгнать к концу дня на пастбище. С первой партией скота гарцевал на лошади по хутору и Николай. Но как только небольшое стадо скота выгнали на ольшанский выгон, и направили по дороге к лесу, старший гуртоправ ссадил Николая с лошади, сославшись на установленный порядок перегона. В верховьях леса стерегли скот на уже зеленых в ранней осени травах. Рано утром следующего дня гурт пригнали к Прудам в начале балки Едовли, где было намечено собирать скот в большой гурт.

 Отсюда Николай погнал лошадь в хутор, наслаждаясь самостоятельностью и все дозволенностью, воображая себя, опять же, лихим казаком и самим атаманом. А уже к вечеру возвращался со второй, основной, партией скота.

        

Собирали закупленный скот в гурт и пасли возле рябовских прудов еще один или, даже, два дня, пока закупщик скота оформлял всю закупку, и обмывал дело в приятной компании.

 Когда набрали достаточный гурт, и подкормили его перед дальней дорогой, скот погнали до железнодорожной станции Филоново. Гнали и откармливали, останавливаясь на хороших травах. Купец уезжал в районные центры, в Усть-Бузулукскую и Алексеевскую, по неотложным делам, забирая у погонщиков лошадь. Постояли один день на травах возле Филоново, пока заготовитель оформлял документы на мясокомбинате.

 И только когда поставили скот в загоны мясокомбината, купец расплатился и распрощался с помощниками. Из Филоново ребята приехали на попутной машине.

По дороге домой, не то на станции Филоново, не то в Усть-Бузулукской станице, Николай купил охотничье ружье 16-го калибра, и патроны к ней. Как отчитывался Николай родителям, никто из детей в семье не знал.

Николая эта самостоятельная работа с получением первой зарплаты так вдохновила, что он не думал о последствиях покупки ружья и не переживал за пропущенную неделю учебы.  Позже мой друг детства Гриша рассказывал, что ружье брат где-то прятал. Может быть, один или два раза, два друга, Николай с Павлом успели, сходить на охоту за зайцами, но не подстрелили ни одного.

Но, наверное, одного зайца они подстрелили возле нашего двора. На неудачных охотников наткнулся настоящий охотник Кучеров, сообразив, что зайца можно забрать у не законных хранителей охотничьего ружья. Да и сами, Николай с другом, не отрицали, что застрелил его Павел, увидев его еле ковыляющего на подворье Зацепилина. Тут и подошел к незаконным охотникам Кучеров, заявившего, что они перехватили раненого им зайца. Начался громкий спор, с которым и подошли близко к нашему двору. Вышла наша бабушка и, узнав в чем дело, заступилась за внуков, но не успела отобрать у них ружье.

Теперь я не помню этого случая с кучеровским зайцем, если бы Гриша не напомнил. Неизвестно, какие меры приняли родители и, как перед ними, отчитывался Николай и Павел. 

И кто из них, тоже неизвестно, надумал застрелить, соседского, злющего, кабеля. У Павла на цепи тоже был злой кабель, но он был все время, кроме ночи, на привязи, а у Масловых такой же кабель мешал проходить мимо них. Маслов кабель был дурной, не раз  пугал и кусал нас, не давал проходить на нашу леваду или к яме реки, в которой мы летом купались. Особенно, наши младшие сестры боялись его, когда ходили играть к соседям. Вот за это, подвижный штаб Николая и Павла, и застрелили кобеля, приговоренного к высшей мере наказания.  Выманили его за сарай, к круче над Едовлей, и там прикончили его. Кто узнал об этом случае, кто проводил следствие, но, скорее всего, сами и проговорились. Перед младшими детьми: трудно было сохранить в тайне такой подвиг. Петр Маслов, по натуре вредный, с соседями враждовал на почве всякой ревности, вместо того, чтобы рассказать нашим родителям, побежал в сельсовет. Наговорил там что надо и не надо, пришел участковый милиционер и, без особого труда и следствия, изъял ружье. Попросил родителей придти в сельсовет.

 Как краснела и бледнела испуганная мать, в то время активистка хутора, депутат сельского совета, как отчитывалась, можно только предполагать. Ружье, конечно, забрали, за хранение не зарегистрированного ружья всегда строго наказывали. Мог поплатиться свободой и Николай. В те же самые времена его друзей, Николая Рябова и Николая Попова, посадили в тюрьму за надругательства над хуторской девочкой.

 

Николай в седьмом классе учился так же слабо, без особого старания, хотя мог бы учиться лучше, но и продолжал надеяться на свои не обычные способности, а, на самом деле, запускал свою учебу, не сознавая при этом своих утрат. Хотя он и понимал, что совершил не законный поступок, продолжая считать не справедливостью применения к нему морального наказания со стороны родителей и соседей.

 Но вскоре он  начал анализировать свои поступки, и к концу учебы осознавал, что по излишней дурости, не послушания родителей в быту и учителей в школе, уже потерял год учебы. Николай заканчивал неполно-среднюю школу вместе со мной, его младшим братом.

К концу последней четверти, многие ученики поняли, какие большие знания, дала им общеобразовательная школа.

Мне как-то одинаково нравились многие учебные предметы, но выйти через них к какому-то конкретному решению о дальнейшей учебе, перебирая варианты, я не сразу смог.

 Мне нравились природа, потому я с одинаковым интересом изучал учебные предметы естествознания, такие, как ботаника, зоология, биология, география. Познал я их не очень хорошо, не в совершенстве, как мне казалось в самооценке. И переход от них к практическому делу в хуторских, рябовских, условиях был понятен, но не почувствовал постоянного влечения ни к одной известной сельской профессии. Понимал, что любую сельскую профессию уже готов освоить на небольших курсах, таких, как курсы трактористов, полеводов. Сознавал, что в средних  специальных заведениях надо было также долго и упорно учиться. И что техникум или училище повысит мой общий образовательный уровень.

 Знали и все выпускники неполно-средней школы, что для нас будут открыты двери не только в восьмой класс. Знали, что и после полного среднего образования, можно было учиться, было бы желание.

 У меня это желание определилась твердо, тому подтверждение моя учеба до конца жизни, и вот эти воспоминания, желание доходчиво написать о них. Все предметы вызывали у меня желание познать их лучше, и я старался, трудился. Догадывался, что школьного время в неполно-средней школе, при моих способностях, мне не хватило, и надо продолжать учебу.

Учителя твердили, что не каждому ученику легко дается учеба. Мне лучше дается математика. Эта похвала, конечно, подтолкнула меня уделять ей еще большее внимание. Но вряд ли учителя знали, какое большое время я уделил математике в ущерб остальным предметам! Учителя пророчили мне инженерные знания, и я прилагал усилия понять и усвоить науки алгебры, геометрии и понятия тригонометрии. Однако с понятием о бесконечности я встречусь только после девятого класса. Да и то из учебника для высших учебных заведений, который попал ко мне по чрезвычайным обстоятельствам. Уже будет в самом разгаре война, враг подходил к Дону, шла война и была эвакуация района на восток, уходил большой обоз  допризывников в Камышин, под командованием директора нашей школы Баранова. Все двери районной библиотеки были распахнуты настежь: заходите и берите любую книгу. Я выбрал учебник высшей математики, и всю пешую дорогу старался осилить введение в высшую математику.

Теперь, когда пишу воспоминания, знаю, что мои внучки познакомились с понятием бесконечности в начальной школе. Или я был тупой, как валенок? За что же тогда мне ставили отличные оценки учителя, по свидетельству об образовании я был хорошист.

 

Наука история мне нравилась событиями  о жизни людей с давнишних времен до настоящего времени. Даты исторических событий запомнились из-за увлечения математикой. Наверное, так у всех людей, числа в умах человека, располагаясь в цепочку, уходят от нуля в бесконечность по определенному пути, у каждого человека по своей, индивидуальной, лестнице, со многими поворотами и другими приметами ума. Когда я вычитывал дату, она проявляется в моем  уме на определенном, приметном, месте этой бесконечной лестницы. Имена и события истории прилипают к географическим местам, которые запомнил на уроках географии. А географию надо было познать вместе с географической картой, держа карту тоже в голове.

А на русский язык и литературу я, выходит, не достаточно обращал внимание, если до сих пор затрудняюсь в написании последних своих пересказов. И все оттого, что был робкий в серьезных делах, боялся выступать на уроках, не вызывался первым отвечать по заданному материалу. Хотя уже много читал и определил круг особо понятных и любимых тем. Меня, особенно, занимало чтение книг о природе, увлекала романтика путешествий. Вот эта любовь к книгам, наверное, заметили учителя, и вывели мне хорошие оценки по этим предметам на выпуске.

 Уверенных знаний я, все-таки, не чувствовал по всем предметам, и хотелось еще поучиться. Виновата и мая слабая память. В последующих классах я пойму, что ее надо все время тренировать, заучивая больше на память. Виноваты и гулявшие в наше время мнения, по которым не следовало никогда заучивать, говорили тогда зубрить текст, если не понял его смысла. Это вначале было приемлемо из-за лени. Мне не сразу показалось, что именно при заучивании на память постепенно осмысливаешь грамматические правила и смысл стиха, или прозы. Особенно, в стихотворении, когда у меня вдруг открывается, приятная душе, поэзия автора. А какой смысл можно уяснить в таблице умножения? Изобретение калькулятора, вообще, привело к тому, что продавцы не знают  твердо таблицу умножения, но с калькулятором работают успешно.

 А изобретение компьютера привело к не обязательному пониманию многих его устройств и физических процессов в нем. Нужно только уметь пользоваться им, и был бы только у Вас умный компьютер! 

Каким должно быть обучение нынешних детей, думают политики и нынешние ученые.

 После семилетнего обучения я стану вести робкие записи. Жаль, что писал их на не сохраняемых листочках и тетрадках. А что-то надо было оставлять, не доверяясь своей памяти.

 С отъездом из хутора, от родных, начну писать письма и вскоре полюблю это деяние, дающее мне время остановиться в непрерывной суете жизни, и в мыслях побывать с дорогими мне людьми. Со временем дойдет до моего сознания, а это будет после того, как женюсь и совью гнездо для постоянного места жительства, не выбрасывать письма. Но я еще тогда не додумался собирать их системно, а хранил их, как теперь не умелый пользователь думает сохранить свои черновики в компьютерной корзине, откуда не просто можно их доставать, если нужда потребует этого. А это в компьютере не так просто. Но я все же сейчас пользуюсь давнишними письмами, прочно сохранившие забытые сведения, но – я их долго ищу где-то в сарае.   

Впрочем, автор родословных рассказов только в глубокой старости пришел к таким выводам. В школьное время у меня были свои текущие проблемы, я радовался хорошим и, даже, удовлетворительным, и огорчался плохим оценкам, но не смог  усилить учебу по всем предметам. Это, видимо, естественная защита человека от не посильных уму желаний. А главная причина, как мне кажется, в безобидной лени. Но и это не резон, ибо не набрал бы я хорошего здоровья, не играя во дворе, не бегая по лесам и степным оврагам.

 При оценке своей учебы в неполно-средней Рябовской школе, я останусь благодарным ко всем учителям и доброжелателям моей учебе, как и к родителям, давшим мне жизнь, и хорошее трудовое, казачье, воспитание.

   

***

 

Перед самым окончанием последней учебной четверти в областной газете напечатали объявление Уральского геолого-разведывательного техникума. И, наверное, романтика предстоящей работы геолога-разведчика сразу запала мне в душу. Я уже много читал о работе геологов в неизведанных и далеких местах. Мне казалось, что эта работа будет интересной всегда, но не представлял ее трудностей. Вряд ли я тогда осознавал, что трудности на то и встречаются, чтобы их преодолевать. Но я пытался уговорить родителей, которые боялись неизвестного, и отговаривали меня от далекой поездки.

 А судьба распорядилась совсем по другому варианту.

В тот техникум надо было представить определенные документы, в том числе паспорт или свидетельство о рождении. Вот на этом и произошла долгая заминка в подготовке к отъезду в уральский техникум. Свидетельства о рождении в шкафу, как  и многих других местах хаты и горницы, не оказалось, его потеряли. В районном центре, в котором жила и работала тетя Дуся, подсказали: надо оформлять дубликат свидетельства о рождении. Это и помешало своевременной отсылки документов. Пока я  с тетей Дусей бегали по станице, пока выдали повторное свидетельство, а пришлось проходить медицинскую комиссию, подошел новый учебный год.

Наш отец, малограмотный казак, тихо улыбался:

— Долго же врачи рассматривали твои зубы! Ветеринарный врач на конном смотре, бывало, мгновенно и безошибочно определяли возраст коня! Надо же, мать тебе сказала, что ты родился 26 апреля, а врачи, по-ученому, записали 26 мая. Хорошо, что угадали год рождения! А ты, Тошка, не расстраивайся, все равно, казакам некогда отмечать дни рождения!

Каждый раз, вспоминая эти слова отца, я всегда вижу его неизменное, слегка улыбающееся, лицо, а в голове при этом мелькнут слова нашего земляка-писателя: «Сознавая, что нужно в рубашке родиться, чтоб, взрослея, отцом непременно гордиться».

А подросток Знаменский, наделенный от бога талантом художника, уже тогда работал над совершенствованием своих способностей, удивляя родителей и близких друзей своими яркими способностями. Свои детские и первые школьные годы, надо думать, проходил в таких же условиях,  в каких было и наше поколение. Но Толя уже стоял впереди товарищей, и любовался, только что самим великолепно оформленной, стенной газетой, поясняя свои рисунки и подписи к ним – он уже догадывался о сути бытия.

«Мы там про бдительность писали,

Громили всякое старье,

А если надо, то таскали,

Мослы в мешках в утиль-сырье».

Тетя Дуся с мамой облегченно смеялись, когда я появился у нее в райцентре: будет Антон ходить в восьмой класс станичной средней общеобразовательной школы. И жить будет у родной тети.

 

 Оставшись жить после войны, я буду удивляться, каким образом Николай сумел в короткий срок взросления, переоценить свои взгляды на учебу. Ясно, что у Николая были хорошие способности – уходя на защиту Родины, он прислал из фабрично-заводского училища города Сталинграда посылку со своими ранними сочинениями и дневниками. В них он категорично определил свой дальнейший путь учебы, и цель учебы – стать писателем. В посылке мы нашли его рассказ о хуторской ярмарке. Я изложил его по памяти, как смог.

Память о брате Николае, о погибших родных и друзьях, жмет мое сердце, при воспоминании о своих жизненных учебах в школах.

 Тогда в голове моей, между писателями и поэтами, начинал прочно располагался Владимир Маяковский, нацеленный против всяких хлюпиков и врагов народа. О нем я тогда не думал так серьезно, и не знал, что совсем скоро, после войны, я окажусь в московской бригаде имени Владимира Маяковского. А на самой старости задумаюсь над созданием  бригады имени Анатолия Знаменского по типу московской. Но эта благая задумка об увековечивании памяти писателя-земляка пока не осуществилась. Упущено время и не достает способностей, несмотря на мои старания и личные знакомства  с писателями, да и не встретил я на своем жизненном пути такого же увлеченного единомышленника.

 

Мы с братом выдержали свое первое испытание, определились в дальнейшей учебе, расставаясь между собой навсегда в своих дальнейших устремлениях, оставляя позади памятный торжественный выпускной день в хуторском клубе.

Не всем выпускникам было одинаково радостно на нем, не все они определились в своей дальнейшей жизни. Не у всех в семьях с выпускниками был такой настрой и достаток, чтобы принять решение отправить своего дитя в какую-то, далекую от хутора, сторону.

Мой брат Николай твердо определился сначала получить рабочую профессию в профессиональном училище, стать рабочим, а в будущем, заочно учиться дальше. После окончания седьмого класса Николай начал выбор и поиски  адреса училища, что оказалось не простым делом, на это ушло все лето. Неумолимо приближался сентябрь, начало занятий школьников и учащихся во многих школах, техникумах и училищах. Тогда он, не желая растерять полученные знания в школе, попросив директора Рябовской НСШ Баранова Владимира Михайловича разрешить ему остаться на второй год в седьмом классе, и получил разрешение.  На столько его разговор был решительным, что директор пошел ему навстречу и, вскоре, помог ему поступить в профтехническое училище Сталинграда. Не возражали и родители против решительного настроя сына, они обрадовались: наконец старший сын взялся за ум. Может быть, пример младшего брата и многих выпускников, определившихся в своей дальнейшей жизни и учебе, помог ему принять самостоятельный шаг.

В  сентябре Николай повторно сел за парту в седьмом классе, и проявил небывалое прилежание к учебе. Он стал аккуратно, без пропусков и опозданий, ходить в школу, увлеченно слушать на уроках учителей и с усердием выполнять домашние задания, больше читать книги, и, даже, увлекся, трудными для других, стихами Маяковского.

 От первых успехов в учебе и успокоения в принятом решении он продолжал, в тайне от окружающих его друзей и близких, сочинять стихи и вести дневник, которому доверил свои замыслы.

Той перемены в нем не могли не заметить и учителя, хорошо знавшие его. Вскоре, осенью 1940 года, Николай уезжает учиться в ФЗУ на завод «Красный октябрь» города Сталинграда.

  Определились с учебой и наши детские друзья Павел и Григорий Кузнецовы. Романтика жизни кружит многим молодым, юношам и девушкам, голову. Павел, ведь, тоже увлекался своими тайными стихами, а жизнь оказалась не предсказуемая – начавшаяся война выдала ему направление в военное училище.

 А Григорию, возраст которого был меньше старшего брата, пришлось учиться в годы войны в прифронтовой зоне, много трудится в тылу для фронта и испытывать трудности наравне с взрослыми. Ему предстоит пополнить ряды поредевшей и помолодевшей, послевоенной Советской армии, в которой он отслужит длинный четырех годичный срок службы.

 Я с ним, с другом детства Григорием Кузнецовым, со временем сравняемся в преклонном возрасте и станем практически ровесниками, ветеранами той войны, считая от того детского далека. Оба достойно и постоянно  несем вахту памяти о нашем, трудном и  счастливом, детстве, о своих старших братьях, отдавших жизни за Родину, и вспоминаем своих родных и близких, наших юных друзей и товарищей, наш родной хутор с ее окраинами, лесами и полями.

 Мы, выпускники Рябовской неполно-средней школы, еще не знали, что  нас скоро ожидает более серьезное испытание – война с фашистами, защита Родины.

После окончания неполно-средней школы, я устремился в манящую даль жизни, часто оглядываясь на свою малую Родину. И всякий раз взглядом встречал не только со своей первой учительницей, но за ней мгновенно видел и свою хату, и своих  родителей, и всю-всю, милую и дорогую душе, Ольшанку.