Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

РАННЕЕ ДЕТСТВО

Казачий двор. Хутор Рябовский. 1920-е годы XX века.Казачий двор. Хутор Рябовский. 1920-е годы XX века.Самое раннее воспоминание о детских годах, вряд ли, было изначально в моей памяти. Вернее будет, если учесть многократные воспоминания моей матери и ее сестер о событии, которое произошло при мне в возрасте одного года. Но так как рассказ повторялся очень часто, при подходящем случае, то в моей памяти он запомнился при моем взрослении, и остался как у очевидца.

Память об этом событии относит меня к лету 1926 года, когда мне было чуть более года.

Летом в наш хутор Рябовский со службы в Красной армии, на побывку к родителям, приехал мой дядя Никифор. И не один приехал, а с молодой женой, выходит, с моей тетей Клавой, и со своими друзьями. Приехал он внезапно без предварительного совета с родителями, а привез с собой погостить вторую молодую семью, как и у него, но уже с ребенком.

Привалов Никифор Иванович уже пользовался авторитетом не только в семье деда, но и во всем хуторе, а потому и обрадовал родителей таким сюрпризом. Он, еще со времен Гражданской войны, служил в Красной армии, недавно окончил военную командную кавалерийскую школу и был уже краскомом, то есть, красным командиром, в его петличках красовались по два кубика. Сейчас он служил в Камышинском кавполку в городе Новочеркасске. С ним приехала семья латышей Янушкевич с ребенком лет четырех. Оскар Иванович, краском с тремя кубиками в петлицах, тоже служил кавалерийском полку и был командиром эскадрона, а Никифор Иванович был его заместителем. Жена Оскара Ивановича с латышским именем Вова была такая же молоденькая, как и моя тетя Клава. Янушкевич был одногодком Привалова, но женился раньше, и потому успели с женой нажить сына Отика.

 В те годы Латвия была буржуазной страной, а Оскар Иванович, красный латышский стрелок и участник становления первого социалистического государства, остался в России в рядах красной рабоче-крестьянской армии (РККА) Советского Союза. На побывку к своим родственникам в Латвию командиру Красной армии путь был закрыт. К 1926 году Никифор и Оскар служили в городе Новочеркасск, в одном полку Блиновской дивизии, и стали близкими друзьями на всю их жизнь. Вот мой дядя и привез семью Янушкевича на отдых к своим родственникам в родной хутор.

В моей памяти Отик, одетый по городскому и по летнему сезону, во все белое, катится по дедовскому большому, как мне тогда казалось, двору как пышный колобок. На нем короткие белые штанишки и белая рубашка, на голове белая панамка или шапочка, которая понижает его в росте, и он издали смотрелся колобком.

 

Вот он подкатывается к курице с маленькими цыплятками и любопытно разглядывает их. Взрослые объясняют ему, что цыплята это дети курицы, а курица их мама. Отику забавно смотреть на них и ему хочется понять курицыну семью. И он спрашивает свою маму:

— Мама, а у курицы сиси есть? – ему непонятно, что и зачем цыплята ногами гребут, а клювами клюют землю. Мама Вова смеется и объясняет, а все взрослые хохочут.

А когда Отик-колобок докатился до колодца с журавлем, тоже некоторое время дивился на это большое сооружение, потом вдруг удивляет вопросом старших:

— Что это такое? Радио? – видно сравнивал колодезный журавель с антенной детекторного радиоприемника, с которым он уже познакомился в городе.

И я смеялся, когда подрос и стал понимать курицыну семью, и еще через много лет, когда узнал, что такое радио, детекторный радиоприемник и большая к нему, антенна, за которую маленький Отик мог принять рябовский колодезный журавель.

 Эта картина, оставшаяся в моей памяти с давних пор, является моим первыми воспоминаниями о моем дяде Привалове Никифоре Ивановиче, видном казаке в нашем роду.

 

А вот вторая, вполне реальная картина, увиденная своими глазами, мне ее никто не рассказывал: я на руках отца. Отец вернулся вечером со своего дальнего поля, управился с домашним мужским хозяйством, умылся, надел чистую рубаху, взял меня на руки и вышел через малые ворота к своему, Анашкину, яру, чтобы поговорить со мной на природе. Время было позднее, наступали сумерки, вот-вот совсем стемнеет и угаснет вечерняя заря. Отец показывал свободной рукой впереди меня и произносил новые для меня слова, пояснял их значение и смысл, заставлял произносить их – так учил меня, еще молчуна, разговаривать.

— Смотри, Тоша, вот канава, а вот яр, которые огораживают наше гумно, на котором, если Бог даст, скоро построим клуню, и будем туда привозить с поля снопы хлеба. – Мечтал отец вслух, понимая, что сын его пока этих слов не разумеет.

И вдруг отец, возбужденно указывая рукой на бугор, откуда начиналось наше гумно, громко прокричал:

— Тоша, смотри, смотри! Волк! Волк!

Тут и я увидел большую серую собаку, которая спокойно бежала вдоль канавы, ограды нашего гумна, добежала до яра, и скрылась в нем.

— Вот – говорил отец – этот зверь, про которого твоя бабушка рассказывает тебе сказки, и зовется он волком.

Но смеркалось, и нельзя было рассмотреть его злой головы и светящихся глаз. Я его ни капельки не испугался, приняв за дворовую собаку, и молчал.

А бабушка рассказывала нам сказки зимой, а сейчас, за летний день, так набегаешься, что сразу засыпаешь. Я уже и не помню, о чем это бабушка рассказывала зимой про волка.

Жили тогда бедно, не хватало детской обуви и одежды, и потому зимой и в осенне-весеннее холодное время не выходили днем во двор, оставались в хате.

А хата очень быстро наполнялась детьми. Сначала нас с братом было двое. Старшего на полтора года брата звали Колей, он сразу станет верховодить надо мной и соседскими мальчишками. Затем, примерно через полтора года, в хате стали прибавляться сестры: Клоня, Зоя и Шура. Зыбка сестер, которое была кроваткой для всех, долгое время мешала нам с братом, потому что висела посредине хаты.

 Я хорошо помню наш дом-шестистенку: в нем были, кроме хаты, еще горница, чулан и спальня. Чтобы получить в квадратном доме четыре комнаты, дед Ананий или даже прадед Тихон, поставили две перегородки внутри наружных стен. Одну из маленьких комнат, домашние называли иногда спальней, а иногда комнаткой. Она была с двумя выходами, в горницу и в чулан. В моей памяти спальню, после того, как моих тетей Саню и Феколу выдали замуж, больше называли комнаткой, делая, почему-то, ударение на первую букву а. В более поздние времена комнатку превратили в кладовку. Хата всегда была основной жилой комнатой, а горница всегда – светлая комната для гостей и праздников. В наше время в горнице стояла кровать отца с мамой, старинный резной шкаф, свадебный сундук и несколько табуреток. Два восточных окна позволяли посмотреть на половину большого двора, а два южных окна на наш маленький садок, и в просветах деревьев могли разглядеть часть хутора за невидимой долиной реки Едовли. В юго-восточном углу висела всегда нарядная божья икона. Между восточными окнами стоял праздничный стол, покрытый нарядной скатертью. Мать с отцом ночевали в горнице, кроме холодных дней осени, зимы и весны.

Вся будничная жизнь многих, особенно, бедных казаков, проходила в хате, чулане и спальне-комнатке. Горница открывалась, когда во дворе устанавливались теплые дни, и не надо было топить дополнительную маленькую печку, которую по хуторскому говору называли грубкой. В нашем доме одна грубка была сложена в хате, а вторая в спальне-кладовке, но там она топилась редко – в холодные зимы.

 У богатых казаков такой же дом отапливался все холодные дни: днем печь, а вечером грубка. У них было много всякого топлива для групки: мелких дровишек, кизяков, бурьяна и соломы.

 В горнице проводились, чаще всего, в летние дни, так называемые гуляния, когда отмечали великие праздники или встречи служивых родственников и гостей. Тогда к нам сходились и съезжалисьмногие родственники и уважаемые гости.

 В холодные времена года вся наша семья, трое взрослых и пятеро детей, ютилась в хате.

Хата размещалась в юго-западном углу нашего дома, хотя, повторяюсь, наш дом назывался и тем же словом хата. Издалека или при разговорах дом всегда назывался хатой:

— Вон там, на краю хутора, точнее, на нашем бугре, стоит наша хата, покрытая соломой. – Говорили родители, стоя в центре хутора, с которого начиналась вся Рябовка.

 Мы свою окраину называли Ольшанкой. Ведь, улиц и номеров хат и домов тогда не было, кроме Нижней и Верхней улиц, названных по отношению к речке Едовле.

 В далекие времена даже станицы начинали строить ближе к воде, у реки или той границы, до которой разливалась половые воды от реки.

 Так, у самого края Замища большой реки Хопер, был центр нынешней Усть-Бузулукской станицы. Там, у Белой горы, были построены церковь и первые, чаще купеческие, дома.

 И в Рябовке, возле степной ключевой речки Едовли, были поставлены первые хаты и ограничены речкой и Нижней улицей. А следующий ряд хат и домов отделили, в сознании первых казаков, Верхней улицей. А последующие хуторяне, не нашедшие места ближе к центру, потом селились на окраинах хутора, разместились в Ольшанке, Чичерах. Кукуевке, Польше, на Низу и прочих окраинах хутора, но не на улицах. Да и трудно было в ярах и балках, беспорядочно разместившихся поместьях, увидеть улицы.

 Я почему-то упорно путал понятия дом и хата, о чем мне пояснили в первом классе школы. И не я один путал, ведь, хутор строился с однокомнатных хат, и потому многие потом четырех комнатные жилища продолжали называть хатой. А у многих, бедных казаков, хата так и оставалась без каких-либо пристроек, не станет домом.

 Возле своего порога, стоя на каменном порожке, голова моя перестраивалась на видение всех четырех комнат нашего дома. И тогда я мог говорить сестрам более конкретно, что куклы девчат лежат в чулане, горнице, спальне или в хате. И еще упрекну, что я не знаю, где они положили свои игрушки: понимаете, что я вам говорю? Ну да, понимаем, в хате на лавке и положили, так отвечали мне сестры. 

Таким бедным был запас слов, что под одним словом понимали несколько предметов разговора. С таким небольшим запасов слов я приду в школу. Стоя у доски и, как будто, все понимая, а нужных слов для ответа не нахожу в голове. Вот и понимайте, как считаете правильным: то ли Бог меня обделил, то ли время такое было – только нельзя сравнивать нынешнего первоклассника, шести или семилетнего, с восьмилетним первоклассником моего детства. Как ни старался потом, а правильно говорить и писать не скоро научился.

Так как же мы размещались в хате? Она была размером четыре на четыре метра, с двумя маленькими окнами на юг и двумя – на запад. Вход в чулан и прямо в хату – с северной стороны. Как только переступишь не высокий, но и не преодолимый для ползавших и пытавшихся ходить детей, сделанный из бревна порожек, левой рукой почувствуешь теплую печь, а правой встретишься со спинкой малой кровати.

Когда подрастем, узнаем, что под кроватью сложена маленькая печка, по рябовским понятиям грубка. Она построена из кирпича и обмазана красноватой глиной, и поставлена прямо на земляном полу хаты. Дымоход печки выведен из-под кровати, где он переходит в жестяную трубу. Труба поднимается вверх, под прямым углом поворачивается к печи, подвешивается к потолку и направляется в дымоход большой русской печи. Эта маленькая, вспомогательная, печка строилась после постановки дома, потому железная труба, как оказалась, поднималась вверх прямо над вторым, западным, окном. Для сохранения тепла приходилось зимой держать это окно прикрытой наружными ставнями, которые были у всех окон, и открывались днем.

 На высоте этой трубы отец, в связи с ростом семьи, устроил под потолком полати, на которых спали я с Николаем. Иногда там уединялся отец.  На полатях было тепло, хотя и душновато.

 Русская печь в хате топилась обычно утром и, если к вечеру в хате становилось холодно, то протапливали грубку. Тепло от жестяной трубы очень быстро распространяется по хате. А нагретые кирпичи грубки поддерживали всю ночь тепло в хате.

В правом светлом углу стоит большой стол, на котором делают все, начиная от кушанья до подготовки уроков, и кончая всяким мастерством по хозяйственным нуждам и детскими забавами. Сидеть за столом предлагалось детям на двух угловых лавках, установленных вдоль свободных стен. С двух остальных сторон, чаще всего взрослые, ставили себе табуретки. В этом углу висела божья икона. Садясь кушать и вставая после трапезы, все крестились на икону.                                                                                                                 

 Напротив русской печи, у горничной стены, после двери в горницу, в стенах угла, на четырех ножках более широкая и низкая кухонная лавка, вместо стола. На лавке возле печи ведерный чугунок и рядом на полу, у входа в горницу, помойное ведро. Низкой лавка была установлена для того, чтобы дети могли достать кружкой воду из чугунка. В чугунке всегда чистая питьевая вода, прикрытая деревянной крышкой, на крышке железная кружка для набора воды. Левой рукой поднимали крышку, а правой черпали воду из чугунка. Зимой тут же, над помойным ведром умывались. Весной, с приходом тепла, чугунок с водой и ведро переносили в чулан на лавку, отчего становилось просторнее у печи, и освобождался проход в горницу.

Почти четверть площади хаты занимала русская печь. До начала моей учебы в школе, между полом и потолком, висела зыбка (люлька), как птичье гнездо на качающейся ветке. В этом гнездышке перебывали все дети, но я старшего брата и себя в ней, естественно, не помню.

 Да, если иметь в виду, что зимой большую кровать отца с матерью  заносили из горницы в хату, то детям не оставалось метра для пробежки. Зимой кровать родителей ставили напротив печи с южной стороны хаты, на место обеих угловых лавок, тогда кровать и стол занимали всю южную часть возле двух маленьких окон. Чугунок с питьевой водой ставился на табурет, а дверь в горницу закрывалась до теплых дней.

 Однако для маленьких детей оставалось много место в середине хаты, где они еще бегали под зыбкой. А, если еще учесть холодные зимние дни и ночи, когда в хату заносили окотившихся козлят и ягнят, да еще и появившегося у коровы теленка. А для кормления, в первых днях теленка, заводили большую корову, то можно ли было там разместиться? Это представить трудно, но размещались все, планируя день и час каждых суток, кому и где находиться, чтобы не мешать друг другу:

— А ну-ка, мелюзга, – на печь, а Колька с Тошкой – на лавку, за стол! – это когда приносили на топку бурьян или объедки соломы, или когда вводили овцу к ягнятам, а то и корову к теленку.

На ночь бабушка с ребятами находили себе место на малой кровати или на печи, а мама с папой – на широкой кровати. Днем взрослые долго не засиживались в хате – у них было много дел вне хаты.

 Через полтора-два года, когда я начал входить в разум, семья стала прибавляться сестрами. Тогда я и увидел в хате подвешенную над полом люльку. Когда Клава подросла и уступила место в люльке Зое, отец пристроил полати под потолком над нашей малой кроватью.

 Во все времена моего детства возле малой кровати висела зыбка-люлька. В ней самый меньший из детей дневал и ночевал. Памперсов тогда не знали, их и не надо было, потому что зыбка хорошо пропускала через полотняное дно, а земляной пол все впитывал. Когда зыбка освободилась от детей, ее выбросили наверх потолка, место для бегания прибавилось. К этому времени Коля часто был в гостях у деда Ивана и бабы Василисы, а я, иногда, гостил с ночевкой у своих крестного отца, дяди Максима, или у крестной матери Зацепилиной, у которых детей было меньше.

Жили тогда, повторяюсь, очень бедно, дети особенно страдали от недостатка обуви и одежды, из-за чего нас оставляли в зимние и осенне-весенние холодные дни, в тесной и душной хате.

 Самый старший Коля уже подрос и научился выбегать из хаты практически в любое время года. На него первому шили обувь и одежду и он, по праву и по возрасту, успевал, вне очереди, схватить ее и выскочить из хаты. И всегда находил причину: то его просили помочь по хозяйству во дворе, а то и пропадал по целым дням у деда Ивана, у которого пользовался большой любовью как первый внук и растущий видный казак. Нашлась у него там и любимая няня, оказавшейся потом и нашей няней, будущая учительница начальных классов школы, Александра Ивановна Привалова. Это она приходила к нам, в Ольшанку, как будто в гости и, тайком от нас, уводила Колю к себе в центр хутора.  

 Первой нянькой для всех внуков была Бабушка. С именем ее мы мимоходом познакомились в свои взрослые времена, когда ее называли Васильевной, уже без имени. Даже в конце своей жизни, когда пишу родословную, странно называть ее Марией Васильевной. Для меня она остается на всю жизнь, как единственная на свете, любимая Бабушка, с большой буквы.

Дедушки у нас не было, и мы это не сразу поняли.

 Когда мы собирались все вместе, особенно, в зимние дни, в хате становилось не только тесно, но и шумно от нашего крика. Часто, кто-то из нас был обиженным и громко плакал (хныкал), чтобы привлечь на помощь родителей или бабушку, занятых домашними делами.

В долгие зимние вечера бабушка, управившись со своими домашними делами, залезает к нам на печь. Родители еще суетились во дворе и по дому, они тоже устали, как и бабушка, а мы этого не понимаем и не чувствуем. Мы с нетерпением ждем бабушку. Не дожидаясь, когда она найдет себе мягкое место на кирпичном полу печи, начинаем ее тормошить: бабушка, а, бабушка, расскажи сказку!

И бабушке не оставалось минуты, чтобы додумать план, с чего начинать завтрашнюю работу. Ночь будет беспокойно и чутко спать. Пересчитает, начиная с первого, крики  всех петухов, и не позже третьей побудки красавца Пети решительно встанет, давая сыну и снохе еще немного поспать. Таким был ее распорядок дня: с вечера пораньше уложить внуков спать, а утром встать раньше всех к печке.

Сказок у бабушки было много: про Ведьму, бабу Ягу, Кощея Бессмертного. Лешего, Кикимору – очень много всяких сказок! И все они были такими длинными, что мы успевали заснуть. Но чаще всего засыпала бабушка, и мы тормошили ее: а дальше что? Среди этих сказок бабушка упоминала, в раннем нашем детстве, про злого Волка, хитрую Лису и Лизуна-теленка.

Бабушка, рассказывая сказки, не только успокаивала нас от дневной суеты и подводила ко сну, но и постепенно знакомила с такими нравственными понятиями, как добро и зло, хорошее и плохое поведение – и все это на поступках героев сказок. Она воспитывала в нас убеждение в греховных детских поступках, за что последует неминуемое наказание – боженока все видит и знает. Даже за тот проступок, о котором, мы думали, никто не знает. Она  внушала нам, что бабушке и родителям надо было всегда рассказывать правду.

 Мне думается, что с этих бабушкиных сказок и начиналось мое увлечение в школе знаниями и книжками. Еще в начальных классах я помнил эти бабушкины сказки, и мне казалось, что я их никогда не забуду.

 

Однажды, когда неугомонные внуки, ссорясь, поспешно захватывали любимые места в тесной хате и готовились слушать сказку, бабушка рассердилась на меня с Клавдией. Я залез под одеяло на родительскую кровать, до прихода мамани с папаней. И туда же хотела лечь старшая сестра. Она сидела на большой приступке печи и хныкала. Бабушка примиряла нас:

— Клоня, лезь к бабушке на печку, а то придет Лизун и лизнет тебя.

— А его, Лизуна, не бывает! Он в сказке! – Объявляла подросшая сестра.

Я, большой уже дурачок, сполз с родительской кровати на пол, на цыпочках тихо прошел к порогу, нащупал корявый, сибряковый, веник и «лизнул» по ступеньке. Сестра мгновенно залезла на печь к бабушке. Я тихо вернулся на кровать, и тут же похвастался:

— Это я тебя веником лизнул!

Бабушка, успокаивая внучку, отчитала мне:

— Дурачок ты, Тошка. Мог и совсем испугать мою дорогую Клонюшку, мог заикой оставить. Придет отец, мы ему расскажем!

Авторитет родителей, старших, а, особо, Бога, наша бабушка берегла.

Игрушек нам не покупали, за исключением редких, драгоценных, магазинных, которые привозил дядя Никифор. Особо интересными были заводные игрушки воробей и курица, первый забавно прыгал, а вторая клевала носом. Иногда кто-нибудь из взрослых сошьет девчатам куклу, а, чаще, мы сами находили игрушки: косточки съеденных домашних животных, красивые камушки, отточенные природой, редкие железные детали машин или деревянные брусочки из-под пилы отца. В играх использовали тыквы, сложенные в хате или косточки, только что съеденных фруктов. Девчата накапливали себе пенки, то есть, стекольные или глиняные кусочки от разбитой, особенно, цветной посуды, кусочки ткани, фантики-обертки от редких конфет. Определились игрушки и у ребят. Коля находил железку, загибал ее конец в плуг и «пахал» песок или землю. Я за ним подхватывал работу. У каждого ребенка были свои, любимые игрушки, за которые мы постоянно дрались.

В самом раннем детстве играли в кулючки, в жмурки, в латки, осваивая уголки, сначала хаты, а потом двора.

 Зимой в хату приносили ягнят и козлят, которых мы тут же привлекали в свои игры, учили бодаться и гонятся за нами. Толкнешь ягненка в лоб и бежишь до лавки, выставляешь ноги под его рожки. А козлята начинают прыгать на лавки, табуретки и, даже, на кровать. Тут уж нас поджидает беда, и нам достаются шлепки от взрослых!

Интересными для нас были и телята, которых в зимние дни держали в хате. И интереснее всего, в первые два дня жизни теленка, в хате появлялась его мама-корова. Ее, с понуканием, заводили через чулан в хату вместе с морозным воздухом. Мы с визгом спешно забирались на печь, кровать и за большой стол. После того, как корова покормит теленка, ее выталкивали задом во двор.

С малолетства мы учились у взрослых. Все наши детские игры были не только развлечением. Дети присматривались к взрослым и, подражая им, тут же осваивали премудрости жизни. Вот теленок надумал справить малую нужду, а мы, если наблюдали за ним, то успевали схватить и подставить горшок под его струю. 

Мы росли, нам стало не хватать места в хате, и мы рвались во двор. В холодную пору нам не хватало теплой одежды. И мы с надеждой смотрели в окошко, ждали теплых дней. Ждали своего мига, когда можно было выскочить босиком во двор. Но тут нас ожидал окрик родителей и бабушки: нельзя, заболеете!

 Часто мы схватывали простуду. Тогда надо было лежать в постели или на печи. А лечила нас бабушка противными средствами: глотали горькие отвары или дышали над горячим паром сваренной картошки. А когда горло болело, то надо было тереться горлом о приталку печи.

 

Интересным было наблюдать за работой мастеров, которые приходили к нам, жили и работали несколько дней, готовя нам в зиму валенки. Не каждый год, а когда к нам приходила нужда в них. Может быть, они были всего один раз на моей памяти. Это было тогда, когда еще сестер не было.

 Постовалы появились поздней осенью в ненастный холодный день. Работы в нашем доме для них оказалось много. Родители заказали несколько пар валенок для себя, для родни, и соседям. Мастер и подмастерья, старик с сыном, проработали у нас больше недели. Бабушка их кормила, а все мы им помогали, даже я с Колей. Мы помогали перебирать и расчесывать шерсть. Даже мне разрешила бабушка:

— Коля, помогай расчесывать шерсть. Тебе, первому подростку, дедушка сваляет валенки.

Я поднял крик: почему мне не будут делать валенки? Меня успокоил мастер: валенки сделает на вырост, они годятся и мне через два годика, когда у меня вырастут ноги. И бабушка разрешила мне перебирать шерсть. Я не понимал что это два годика, но успокоился.

Спали постовалы на печи, а посреди хаты размещался их сложный станок. Из всего инструмента остался в памяти струна, натянутая на какую-то доску. Мастер оттягивает струну и бросает ее. Струна начинала брунеть, почти как звенеть на балалайке. А подмастерья бросал на струну шерсть, от чего она становилась мягкой и пушистой. Когда ее набралось много, мастер достал из своей сумки мерку и говорит мне:

— Примерим к твоей ноге вот такой валенок. Видишь, мерка длиннее твоей ноги. Но ты, ведь, растешь! Через два-три года подрастешь. Только ешь хорошо – вырастут ноги! – успокоил он меня окончательно.

И было интересно видеть, как из шерсти получились валенки. Дедушка расстелил скатерть на столе, наложил толстый слой шерсти. Потом положил мерку на шерсть, сверху еще слой шерсти и хорошо завернул весь этот слоеный пирог. Тут уж я не успел запомнить, как они его долго и сильно колотили. Когда развернули сверток, там оказался валенок.

 Ни разу потом, будучи взрослым, не пришлось увидеть, как делают валенки, а принцип изготовления валенок, кажется, постиг рано.

 

Двор казался нам очень большим. Его не сразу, мгновенно, пробежишь, как в хате от лавки до лавки. Он был окружен высоченными каменными стенами, и вдоль них стояли дом, сараи, хлевы и навесы для сельскохозяйственного инвентаря. Я успел запомнить сенокосилку и телеги, рассмотреть амбар, для зерна и муки и других продуктов.

В теплую погоду, когда можно было бегать босиком, мы были вольны в своем дворе. Так нам казалось, что мы вольны в своих поступках. Но за нами следили бабушка или мать. Отец уезжал утром со двора в поле, сады или огороды. Казаки говорили «выезжаем на поля», когда они работали в разных местах за хутором.

Бабушка выводила нас на двор, а нас уже было трое. Сама работала и нам давала простые задания, разговаривала с нами издали, или, пробегая мимо:

— Коля, выгони телка за ворота, пусть травку пощипит.

— Тоша, возьми хворостинку, да сгони курицу с грядки. Она же грядку разгребет!

— Клоня, ты чего там примолчалась? – не прекращала разговор с нашей сестрой Клавдией. – Ты с ковра не сползай, там колючки!

Освоив двор, мы стали выглядывать и выбегать на ближайший простор, стали знакомиться с ближайшими окрестностями и соседями.

 Если выйти за большие ворота, чтобы посмотреть в сторону поднимающего солнца, то можем встретить родню деда Андрея или моих крестных Зацепилиных.

 У деда Андрея дети были взрослые, они все время работают. А Гришка их разбойником растет, говорила бабушка. Когда я ему показал выпавшего из гнезда маленького и голенького воробьенка, Гришка на моих глазах положил его на дровосеку, дворовое бревно, и разрубил топором. Я с ним не дружу, а Коля часто ходит к нему и, даже, разговаривает.

У Зацепилиных была девчонка Аня. Пусть Коля подрастает и дружит с ней.

Если выйти за малые ворота, то там увидишь большой простор: далекие подворья, огороды и сады соседей - ольшанцев.

 А если немного спуститься вдоль своего сада, в сторону Едовли, то подойдешь к крутому спуску к реке. Этот крутой спуск мы зовем Большой горой. С нее мы видим широкую долину возле реки, край своего сада и сады соседей.

 Самой реки не увидишь, так как она углубилась и скрылась в крутых обрывах и зарослях верб, тополей, талов и камышей. Прямо перед собой увидишь красную, железную, крышу дома Хомкиных, скрывающимся за садом. За ней чуть просматривается соломенная крыша Федькиных, огороды соседей и их сады на той стороне реки.

 Извилистую ленту реки сразу не разглядишь. Она определяется по подточенной темной круче, с той стороны реки, как раз в середине нашей левады. Стоя на Большой горе, отчетливо видишь ту сторону долины, подворье Платоновых и их огороды, выгон стада крупного рогатого скота, жителей Ольшанки, Польши и Кукуевки, Щепетков сад и Политовский бугор. За Политовским бугром просматривалась южная сторона нашего хутора, Кукуевка.

 В отличие от крутой горы, с которой мы высматриваем соседских детей, пологая гора на севере нашего двора уходила на дальние поля, куда по утрам уезжали отец с мамой.

В доме соседей Хомкиных, жили две родственные семьи, по записям в сельском совете Захаровых и Масловых, у которых было много детей. А в доме, по уличному названию Федкиных, жила семья Федора Фомича Кузнецова. У него, как и у нас, была многодетная семья, и только двое сынов, Павел и Гриша, были по возрасту ближе ко мне и Николаю.

Внизу за двором деда Андрея Тихоновича, у самой речки стояли подворья Приваловых, Кузнецовых, Демкиных и Никитиных. Там тоже были дети, которые выходили играть на наш бугор.

 Здесь, на бугре, поблизости один от другого разместились три поместья братьев Казьминых, Андрея, Леона и Анания, нашего дедушки.

Так постепенно мы узнали, что у нас мог бы быть дедушка Ананий, потому и звали нас в хуторе Анашкиными. Дед наш погиб перед войной с Германией. Мы, малолетки, всех дедов не успели познать, кроме деда Андрея. Да и дед Андрей промелькнул перед нами.

Выбежав со двора за большие ворота, сразу можно было увидеть два других дома. При нашей памяти их называли по именам их первых владельцев, деда Леона и деда Андрея. О дедах мы узнавали постепенно из разговоров, и только с дедом Андреем, при его жизни, немного общались по-соседски в детских разговорах.

 Деда Леона я не запомнил, так как он умер, когда мы были совсем маленькими. Когда мы подросли, двор Леона называли по фамилии их зятя Зацепилина. Его жена, дочь Леона, и была крестной матерью на моем крещении. Она после раскулачивания Зацепилина уехала из хутора.

 А самого старшего брата, Андрея Тихоновича, при образовании колхоза тоже раскулачили, и потому мы редко с ним встречались.

 Дети дедов Андрея и Леона были старше нас, внуков нашего возраста еще не было, и потому мы приветствовали на своем бугре малых детей соседей, живших у речки.

 Примечательными для нас были яры, прорезывающие бугор у речки Едовли до самой пашни за хутором. 

На громадной территории, от яров Зацепилина и Анашкина до Текущего яра, соседские дети устраивали многие игры. Собирались, чаще всего, у Анашкина яра, возле нас.

Только в школе поймем, что под оврагом и яром мы подразумевали одно понятие. Овраг это общее литературное слово, а с ерика и яра начинают образовываться овраги. Весенние и ливневые воды с яростью резали землю бугра, стремительно и бурно стекая вниз, к речке. Вода уносила землю к речке, образуя ерики, яры и овраги, с глубокими ямами и ериками, теклинами, на дне их.

 Первыми весенними выходами из хаты во двор, были связаны с беганием и разминкой. Подобно телятам и козлятам, выпущенным из хлева, мы носились по двору и, выскакивая за ворота, по огромному бугру, перепрыгивали через маленькие ерики и съезжали на попе в яры и овраги. Но это произойдет не с первого выхода во двор.

Первый, ранний, выход был связан с прилетом жаворонок, о чем нам напоминали родители. Мы в хате поднимали шум и суету, отыскивая свою обувь и споря из-за одежды. И приставали к бабушке с вопросом:

— Когда же прилетят жаворонки? Успеешь ли она испечь нам хлебных, не виданных еще, птичек, про которых рассказывала зимой?

 С жаворонками в руках мы выбегали во двор к весеннему, ласковому солнышку:

— Жаворонок, жаворонок, прилети, нам весну принеси!

Мы хвастались друг перед другом своими жаворонками, вертя ими перед нашими носами. И хлебные жаворонки не задерживались подолгу в наших руках. Манящий и вкусный запах манил нас откусывать их вместе с припевками. То один, то другой из нас бежали к запасливой бабушке просить следующий жаворонок.

Выскочив из хаты во двор, мы стали придумывать игры. Мы пускались вдогонку друг за другом, стараясь догнать и отметить ладошкой, наложить «латку» и тут же убегать, увертываясь от ответной «латки».

Но ранней весной двор был еще мокрым и грязным, по нему в плохой обуви не пройти. Бабушка, встретившая нас во дворе, указала нам на повсеместную грязь и разрешила нам поиграть во дворе на высохшей приклетке дворового амбара, пристройке с навесом к нему от дождя.

 Вот тогда-то я впервые познакомился с этим маленьким домиком, называемым амбаром. Он стоял на высоких камнях, пояснял все знающий Коля. Амбар напоминал нам бабушкину сказку о бабе Яге и ее избушке, стоящей на курьих ножках. Только наш амбар не поворачивался, а стоял на не подвижных и прочных камнях, а дверь его всегда открывалась в сторону двора. Возле дверей амбара всегда чистая и сухая приклетка, приподнятая над землей и с нависающей крышей над ней. Нам предстояло только аккуратно дойти от порога дома до амбара по не просохшему двору, мимо луж и грязных мест, не выпачкав обуви.

— А под амбарами, кроме меня, могут лазить только собаки и кошки. – Рассказывал и хвастал своими знаниями Коля. – Я под дедов амбар лазил на четвереньках. Там куры снеслись, а дед Иван заставил меня достать яйца. Темно там, но чуточки видно. А в амбаре у деда пшеница, просо и мука, все в отдельных сусеках. Папаня придет, отомкнет замок, и я тебе все покажу. Там, в нашем амбаре, вкусное сало есть! – И брат раскрыл бабушкин секрет

Но тут бабушка опять увидела нас и отругала за то, что Коля выпачкал новые ботинки, а я потерял в грязи мамин чирик, да, хуже того, сидел на приклетке в одном мокром чулке. Тут же она, ругая нас, отвела обратно в хату, не дав нам насыпать в карманы из амбарного мешка подсолнечных семечек.

— Они сырые! – Бабушка возражала. – Отец их только вытащил из амбара, чтобы семечки просушились на теплом воздухе.

 

 С раннего детства запомнились те веселые дни, в которые мы каждый год, почти всей семьей заготовляли снег на лето.

 Зимой выпадало много снега, который заметал в иной год все подворье, с высокими стенами и хлевами. И родители знали, что снег будет нужен летом для охлаждения продуктов.

 В конце февраля или начале марта бабушка объявляет нам:

— Сегодня мы будем заготовлять снег!

В первый раз отец показал нам, как это надо было делать. Оказывается, самый чистый снег был в нашем яру. Снег сравнял глубокий яр с полем, и был поблизости двора. Отец вырезал деревянной лопатой кубик снега и клал его на санки. Коля и я везли его к погребцу, в котором был погреб с квадратным люком, и сбрасывали снег в яму погреба. Надо было плотно набить почти полную яму. Отец спускался в яму и утрамбовывал снег.

 В такой снег ставились летом кастрюли с борщом, корчажки с молоком и прочие продукты, которые там дольше хранились. Запасенный снег хранился в погребе до середины лета, медленно таял и постепенно оседал до земляного дна, где вода впитывалась землей.

 Заготовка снега было всегда радостным и веселым событием, мы кричали, спорили, игрались в снежки, а, главное, помогали родителям и бабушке.

 

Когда становилось теплее, грязь во дворе подсыхала, я с Колей обследовали все уголки двора. Иногда приходили соседские ребята Паша и Гриша, и мы во дворе по-настоящему, не как в тесной хате, играли в прятки или кулючки.

 Первым делом мы, все игроки, конались на длинной палке. Каждый брался рукой за один конец палки и, держа ее перед собой вертикально, предлагал каждому игроку хвататься своей рукой, рядом с первой, одна за другой, пока не схватятся за палку все игроки. И потом, перехватываясь по палке, кому-то приходилось схватить самый верхний конец палки.

 И это конание на палке всегда проходило со спорами и криками. Игроку, схватившемуся за конец палки, достается первому кулюкать, то есть, закрыть глаза ладошками, становиться к стенке и считать, чаще всего, до десяти. Остальные разбегаются и прячутся в заранее обговоренном районе двора. И все было связано с беготней и криками.

 Я привел это подробное описание с тем, чтобы пояснить наши хуторские слова.

Но вот приходит время, и нас выпускали за ворота на зазеленевшие лужайки, конечно, с соответствующими наказами. Как не смотрели за нами взрослые, мы нарушали их советы. Старшие Коля и Паша, почувствовав превосходство свое над малышами Тошкой и Гришкой, провоцировали не дозволенные поступки.

 Покрутившись вокруг небольшого пруда в нашем яру, самый большой и умный по годам, Коля высказал заманчивое предложение пробежать в обуви через мелкий пруд, его поддержал Пашка. Если бежать быстро, уверяли они, то брызги будут разлетаться в разные стороны и ноги останутся сухими. Я воздержался что-то сказать, а самый малый Гриша отважился: я пробегу. Старшие озорники одобрили, и Гриша пробежал и, конечно, намочил ноги. Дома ему и Пашке досталось трепки от матери за такое непослушание, да еще нажаловалась нашей бабушке.

К месту сказать, что озорника и драчуна Колю, мы называли Колькя, как и других детей, как Клонькя, Зойкя и тому подобные имена, подчеркивая взрослую, не воспитанную, грубость в обращении друг с другом. 

Весной приходила традиционная игра в мяч на зеленой лужайке. В мое время детства в хуторе мячи валялись из коровьей, или воловьей, шерсти.

На нашем бугре заводилой всех игр быстро определился брат Николай. В более взрослое время он станет играть многие роли, в, основном, атамана, красного командира и, даже, сыграет роль Чапаева, героя Гражданской войны. Николай организовывал многие игры, особенно, групповые, в которых он отводил себе роль командира.

Вот откуда начинаются полководцы, сделаю вывод я через много лет, объясняя, почему я на военной службе не достиг звания выше сержанта: атаманом надо было родиться. Если бы Николай не погиб в начале войны, быть бы ему полководцем – можем так теперь говорить о нем, как о погибшем герое войны.

В самом раннем детстве игры начинались с ребячьей возни: в малакучу, в чехарду, в гуси лебедя, и тому подобные маленькие безобидные детские потасовки и игры.

Когда немного подросли, мы переходили к играм в чижика, летом в клюшки, зимой в хоккей, тоже клюшки. А клюшка – это обычная палка, отдаленно похожая на хоккейную клюшку. Эти игры относились к числу опасных игр, родителям и бабушке они доставляли большое беспокойство. Но казак воспитывался и закалялся к трудностям и опасностям с детства, знали они.

Николай любил играть в клюшки. Участниками могли быть любое количество детей. Они становились в большой круг, вырывали ямки в земле. Каждый из играющих ребят ставил свою клюшку в ямку. Ведущий, кому эта роль досталась по кону, вбрасывал мяч в круг и водил его слабыми ударами по кругу, возле ямок, а остальные играющие старались выбить его подальше из круга: пусть ведущий побегает! Но как только играющий поднимет свою клюшку из ямки, чтобы ударить по мячу, ведущий старался занять освободившуюся ямку. Если ему удалось занять ямку, потерявший ее игрок становится ведущим. Ведущим игроком никто не хотел быть, ибо ему приходилось много и далеко бегать.

Игра была явно опасной. Однажды вместо мяча гоняли деревянный брусок, и Николай попал бруском в меньшего Колю Захарова. Сбежались матери и бабушки, и была не приятная разборка. Игра тут же запрещалась, но через некоторое время, в другом месте, она снова возобновлялась. Родители знали об этом, но воспитывали правильное и безопасное поведение детей:

— Я вам что сказала! Вот приедет с полей отец – я расскажу! – Возмущалась бабушка. А, приехавший с поля отец строго отчитывал, доходчиво напоминал нам правила безопасной игры.

Постепенно дети надолго сдружились между собой: Николай с Павлом, а я с Гришей. Когда групповая игра заканчивались, друзья расходились по парам и придумывали игру более спокойную, каждая пара по своим способностям.

Так установлено природой, мальчики и девочки имели свои особые игры. Но были и совместные игры. Шумные групповые игры, как, например, в игре третьего лишнего, в который на зеленой лужайке становились в широкий круг по парам, тогда участвовали мальчики и девочки. Это общение с девчонками будет позже, в подростковым возрасте, когда мы были школьниками. И надо было еще два участника: третьего лишнего и водящего. Бегали вокруг круга. Водящий игрок гонялся за лишним, не парным, стараясь наложить ладошкой на убегающего игрока «латку», ощутимую отметину. Подросшие дети могли, чтобы обострить игру, взять в руку ремешок. Третий лишний старался избежать такую, тем более, ремешком, отметину. Шло соревнование на быстроту бега и ловкость при увертывании от отметины. Но, когда ведущий игрок настигал третьего лишнего, лишний старался пристать к какой-либо паре и, главное, неожиданно для стоящего позади первого в паре. И тут второй в паре должен был не прозевать, разговаривая с напарником. А стоящий сзади первого игрок стремился увильнуть и увернуться от хлыста, и не стать ведущим игроком. Слабому ведущему участнику приходилось, часто, долго бегать по кругу, зато он вскоре становился прекрасным бегуном.

В нынешние времена для детей будут созданы физзалы во дворцах культуры, а игра в третьего-лишнего на лужайке, если такая группа соберется, заменяется, в лучшем случае, игрой в мяч. А в школах занятие физкультурой обернется для некоторых учеников как принуждение. Такие занятия – простительный грех для ленивого и не прилежного школьника – можно и пропустить, как те же занятия по русскому языку и математики.

 Будущие казаки понимали толк в игру третьего – лишнего как укрепление здоровья, воспитание ловкости и выносливости. Потому, молчаливо, допускали «латки» делать не ладошкой, а ремешком в руках ведущего игрока. И тут же нам еще пояснят, что больно ударять, особенно, девочку, нельзя.

Деление мальчиков с девочками начинались в раннем возрасте, у каждых из них были свои, мальчиковые и девчоночьи, игры.

Когда расходились от групповых игр по парам, начинались более спокойные игры. Ведь, дети учились жить под руководством родителей, которые являются первыми их организаторами и в играх.

 Мальчики готовились к мужским, а девочки к женским обязанностям в жизни. Когда мальчики подрастали, они тянулись к дедам и отцам, а девочки крутились возле бабушек и матерей. В нашей семье не было дедушки, а мать с отцом работали в поле, все дети скоро научились слушаться бабушку. И к мужским делам она приучала ребят, назначая им более тяжелую работу..

 У мальчиков были свои игры, например, сделать соху или плуг и пахать загон поля на песке или поставить шалаш, сделать себе что-либо топором или ножом. У девочек, на таких же уголках двора или огорода, обустраивались и убирались хатки, в которых надо было прихорашивать или прибирать комнаты, нянчить ребенка (куклу) и готовить для него еду.

В ход шла и круглая жестянка с надписью « Красноармейская улица, 1». Она была выдана сельсоветом, но отец не продумал куда ее прибить, ибо улица никак не просматривалась.

 К совместным играм относились игра в чуркони, то есть, в камушки, для развития ловкости рук. Для этой игры набирали пять камушек-голышей, обточенных водой в речке, подкидывали и ловили их по определенной очередности.

У детей было много игр, игрушки для которых подбирались или изготовлялись во дворе. Первые заводские, покупные, игрушки у нас появились, когда мы сами научились зарабатывать деньги на сборе утильсырья, но для этого нам надо было еще подрасти.

***

У нас было много родни по отцовской и материнской линиям. Самыми близкими родственниками были, бабушка, мать с отцом, и наши дедушка Иван и бабушка Василиса Приваловы. Но мамины родители жили далеко от нас, в самом центре хутора Рябова.

Вначале, когда я еще не научился ходить, мать носила меня на руках, а помню я себя, наверное, идущим за мамой, держась за ее юбку. Мать несла на руках сестренку Клаву, а я, боясь отстать от них, и, кроме того, уже озорничал, копируя родительницу, стараясь подмять ногами траву, как это делала мама, идя рядом с тропинкой, по которой шел я.

— Держись крепче и иди по дорожке, и не пугайся Титова кабеля! Моя Клава нисколечко не боится этой злющей рыжей собаки. – Разговаривала мама с детьми всю дорогу.

Дорога была длинной и интересной, а мама почему-то спешила и не позволяла останавливаться. Потом не хотела, чтобы я смотрел в крутой яр и не упал при спуске с крутой горы, не утонул в мелкой речке, через которую перенесла сначала Клаву, а потом меня. А я бы и сам перешел эту речку по камушкам или перебрел бы. Я уже знал, что внизу, на переходе возле нашего сада, речка Едовля была даже шире!

— Дедушка с бабушкой ждут нас, а мы тут будем камушки пересчитывать! Иди впереди меня по узкому проулку, а я буду оберегать тебя от репейных колючек.

Но вскоре мы вышли на широкую улицу. По ней везли воз сена, а какой-то дурень на мокром коне, поясняла мама, чуть не наехал на нас, обгоняя воз в бычьей запряжке. Мама рассердилась и отругала непутевого казачонка.

А мы еще долго шли вдоль стенки, за которыми гавкали собаки, но мне ничего не было видно, и мать все время что-то говорила и показывала молчаливой Клаве. Наконец, мы вышли на площадь, которую мама назвала плацем, показала на церковь, огороженную длинным деревянным забором. Но рассмотреть эту интересную громадину я не мог, потому что мы шли быстро, а ноги мои заплетались, я не смотрел часто на них и спотыкался. Кругом было много домов и интересного, но мы свернули еще в один, с поворотами, переулок, и оказались возле колодца с журавлем. В этом колодце, рассказывала мама мимоходом, чуть не утонул глупый маленький мальчик. Но тут мы оказались в большом дворе, на другой стороне которого нам навстречу шли улыбающиеся дедушка Иван с тетей Таней. А через весь двор бежал и кричал на всю Рябовку наш Колька:

— А я всегда тут живу, и, даже, ночую! Меня никто не ждет так долго, как вас! Бабушка сварила казачьи щи с курятиной, а вас все нет!

А тетя Таня, любуясь мной, таким большим, просит меня:

— Сходи к соседям, Митряковым. Туда ушла бабушка Василиса, да засиделась там. Пусть скорее идет домой!

От такого доверия ко мне, я рванулся бежать, но, подойдя к хате соседей, остановился, прислушиваясь к громкому разговору в хате. А соседи были хохлами, и говор их был не понятен мне. И голоса бабушки не было слышно, хотя двери были открыты настежь. Постоял, постоял, не услышав голоса бабушки, я вернулся во двор деда:

— А они там не по-нашему разговаривают. – И все рассмеялись, и Коля побежал за бабушкой.

 

А в церковь я ходил один с мамой, оставив маленькую Клаву дома. Тогда я был уже большой, мне, может быть, было почти четыре года, и я шел впереди мамы, так как знал почти всю дорогу до дедушкиного и бабушкиного дома, а там церковь была почти что рядом.

 Церковь стояла на центральной площади, между Нижней и Верхней улицами так, что Верхняя улица проходила рядом с оградой церкви. Церковь была ограждена со всех сторон штакетником, внутри которого, вдоль забора, росли высокие плодовые деревья, мне запомнились рогастые и густые кроны Желтых груш. На южном подъеме от ограды церкви начиналась вторая половина центральной площади хутора, казачий плац, ограниченный с севера церковной оградой, с запада оградой хуторской школы, а с остальных сторон домами хуторян. Про Верхнюю улицу можно сказать и так: она проходила прямо через площадь (плац), соединяя Верх и Низ хутора.

 Про всю центральную площадь говорили и так: она состояла из двух частей, церкви и плаца.

 Входили мы через калитку со стороны поповских подворий, почти прямо к главному входу с широкими каменными ступеньками. Но этот вход был закрыт, и мы вошли через боковой приход со стороны плаца. И почти сразу попали в большой храм, что под самым куполом. Внутри церкви было много народу, но слышан был только громкий голос батюшки.

 Мама всю дорогу повторяла мне, как надо вести себя в церкви, но я запомнил только одно: не надо громко разговаривать и плакать, и, вообще, слушаться маму. Войдя в храм, мама сделала знак пальцем у своих губ и, держа меня за руку, стала креститься и искать кого-то, своих родных, конечно. Я ничего не понимал из слов батюшки, а маме нельзя было разговаривать, мне стало скучно, и я стал оглядываться по сторонам. В церкви было много картин, мама иногда шептала мне что-то про них, но я не понимал, и был скован торжественностью всех присутствующих и всей обстановкой. Наверное, мама мне показала и самого Бога Иисуса Христа, и святого угодника Николая, не мог я запомнить ни лиц их, ни имен. Только на выходе мы встретили моих тетей, из которых я уже хорошо запомнил тетю Шуру, Колину няню.

 

Остались в памяти многие походы с мамой. Помню, как я засорил (запорошил) глаз, как мама водила меня к знахарке в Чичеры, и как она меня лечила. Сполоснув руки, знахарка посадила меня на табуретку против себя, потом своим языком прощупала, промыла, мне глаз и удалила какую-то соринку от колючки, которых вокруг нас, детей, летало не сметное число. Не помню разговоров мамы со знахаркой, но вскоре узнаю, что и наша мама лечила молитвами и наговором шерстяной нитки от всяких вывихов суставов, как человека, так и телят, например.

Докторов и фельдшеров в детстве не помню, а лекарей и знахарей, от разных болезней в селе было много, в том числе вот таких докторов с хорошим языком. И наша мама с папой тоже умели оказывать своим детям простую, бытовую, медицинскую помощь. У нашей бабушки всегда была в запасе большая сумка с лечебными травами.

 И был в хуторе устный, большущий, справочник по разным болезням, накопленный хуторянами за многие года. И было много умных голов, хранивших различные знания: в хуторе таких людей, особо, уважали.

 ***

После походов с мамой я стал самостоятельно отлучаться за пределы двора. И, конечно, наибольший интерес у детей вызвала наша рябовская речка Едовля, которая получила свое название за столь, необходимую, человеку и любой живности, хорошую воду. Утолить жажду, запить сухой харч после любой еды, можно было лучше всего у речки с хорошими родниками, у Едовли.

Степная речка Едовля собирала воды из многочисленных ключей и в недалекой старине была еще чистой, с хорошей питьевой водой. Правда, не все ключи были с хорошей, годной для питья и хозяйственных нужд, водой. Хороших ключей было меньше по сравнению с засоленными водами, но сама природа очищала речку ежегодно. Вода в речке собиралась из многочисленных балочек, оврагов и яров, приносящих в низину Едовли ключевые, питьевые и засоленные, воды. Бурные воды от таяния снега по весне и от дождей в теплые дни года очищали речку в весеннее половодье и в ливневые летние дни. Тогда обнажались, втекающие в нее, ручейки с хорошей питьевой водой, а пришедший к ней человек старался сохранить найденные, хорошие, воды и, даже, поселиться возле нее.

В наше время в верховьях речки, названной Едовлей, уже обосновался большой степной хутор Рябов. Речку все больше загрязняли, но природа и человек ежегодно очищали ее. Когда я первый раз увидел ее, она мне показалась очень широкой и глубокой. Взрослые на переезде переходили ее по камням, а мне было по колено, а в ямке я мог запросто захлебнуться. А в половодье на нее, даже, смотреть было страшно. Вода выходила из летних берегов, разливалась по низинам, заливала огороды и сады, подмывала и вырывала деревья, подхватывала все то, что хозяева не успевали, загодя, убрать или укрепить. И тогда, смешав все подхваченное, бурная вода несла подхваченный хлам по всему хутору.

 А у соседей деда Кузнеца вода врывалась из яра Зацепилина прямо во двор, находя себе дорогу через чулан и хату, встречаясь на нижнем огороде с водами бурлящей Едовли, усиливая ее свирепый нрав. А не смышленой детворе, глазеющей с безопасного бугра, было весело и интересно видеть силу разбушевавшейся стихии:

— Смотрите, смотрите! Казьмова таратайка плывет!

— Да нет! Это мутная вода Федькин плетень  несет!

Но не так уж много воды летом добирается до Едовли с пересохших бугров. На следующий день, после ливня, Едовля снова входила в обычные берега. Взрослые сокрушаются уроном на нижних садах и огородах, а дети бегают по захламленному берегу реки, в поисках трофеев или, просто, ища себе забавы.

Летом можно бродить босиком по реке и ямкам с водой, играть на редких песчаных берегах, строить запруды, ловить головастиков и лягушек или гоняться за стрекозами. А в жаркую пору – и купаться в многочисленных ямках, в которых нам по грудь. Для меня река Едовля казалась большой, глубокой и, даже, опасной. А мы купались и в большущих для нас ямищах, но только у бережка.

Каждый хозяин, в пределах своего огорода или своей левады, старался держать Едовлю в аккуратном порядке, очищал ее от паводкового хлама, изводил камыш. Он чистил и углублял ямы для накопления воды, на полив в засушливые дни, и не позволял детворе купаться в них. Но разве за нами углядишь, возмущались родители!

Однажды старшие братья Коля с Пашкой надумали кидать камнями в маленьких утят. За старшими и я с Гришей присоединился к ним, и взяли камни. Не успели мы наделать беды, как кто-то из взрослых соседей отшлепал, и вразумил нас. Доставалось, конечно, младшим, а старшие успевали убежать. Родители узнавали об этом, и часто попрекали нам. А Никифор Иванович, будучи на побывках заразительно смеялся над нами:

— А мы же ничего не делали! – оправдывается Тоша. Мы не попали ни в одного утенка!

Смеялись и хозяева утят Ладимкины – они же соседи и  двоюродные брат и сестры, Григорий Васильевич, Саня и Маша Приваловы, пришедшие к нам на встречу с Никифором Ивановичем.

В речке была и рыбешка, карасики маленькие. Когда подрастем, в школе узнаем, как в нашу маленькую речку попадают карасики. Оказалось, что наша речка впадает в большую, тысяча километровую реку Хопер. Не всегда, но в паводковые дни, Едовля успевает донести свои воды до большой реки. Совсем в недавнее время казаки стали задерживать воды в верховье Ольшанки, возводя пруд. Помню, как перед образованием колхоза, в теплую погоду, собрав большое количество людей и подвод для подвоза земли на плотину,  сооружали всем хутором Ольшанский пруд. И дети со всего хутора там участвовали. Но больше мешались, иногда, прокатывались на подводах, подвозивших землю с ближайших бугров. Этот день был большим праздником хутора, особенно, для детворы Ольшанки. Там мы знакомились с дальними Ольшанскими одногодками. Мы носились между строителями, получая шлепки, восторженно и весело помогали колхозникам воздвигать большущую плотину.

В большом пруду набралось много воды, в нем выросли большие караси и маленькие карасики. А никто их в пруд не пускал, икру их могли принести и птицы на лапках, рассказывали нам потом в школе. И на моей памяти Ольшанский пруд в один из летних ливней большая вода разорвала, а для нас, детей, это хуторское бедствие стало праздником. Мы бегали, громко кричали и старались все посмотреть. Когда же вода ушла, остались в речке заполненные водой ямы, в которых мы бродили и, вдруг, обнаружили рыбу. И довольно скоро сообразили, как ее поймать. Мы запрудили на входе и выходе воды, отведя ее стороной, взмутили воду, и ловили рыбу руками. Тут и бабушка похвалила нас и нажарила нам большую сковороду рыбы, разбив в нее дополнительно несколько яиц.

И какая же она бала вкусная, что мы не замечали большое количество костей! С тех детских забав и той яичницы я и полюбил карасей.

С этого раннего возраста мы познали почти настоящую рыбалку. Старшие братья мастерили самодельные удочки, в которых сложным звеном были крючки, но отец показал, как их надо делать из проволоки. А младшие дети помогали отыскать ямы в Едовле с крупной рыбой.

 Самой хорошим водоемом по близости нашего двора оказалась яма на Никитином огороде. Сосед, Иван Никитович, углубил ее, наверное, специально, развел камыши для маскировки. Она была под обрывом, из-под которого постоянно били ключи, и вода там была очень холодная, купаться нельзя было. А рыба там оказалась крупная, с Колькину ладошку.

 Но оказалось, что рыбалка не приносила нам большого удовольствия и не стала постоянным увлечением. В речке рыбы было мало, и сама она была мелкая. Однако с удочки зарождалась страсть мальчишек к поделкам и придумкам, а в дальнейшем, к конструированию более сложных игрушек.

 

***

 

Осознанно, как проходила коллективизация в нашем хуторе, я не помню, да и по молодости не мог тогда понять многое. Позже узнал ее историю в школе и по книгам советских писателей.

 Она началась с организации крупного, одного на весь хутор, колхоза, но вскоре выяснилось, что управлять им не так просто, и потому его разделили на два, на Верху хутора организовали колхоз Власть советов, а на Низу – имени Сталина. Мою маму определили на работу дояркой на первой молочно-товарной ферме, которая разместилась на усадьбе раскулаченного зажиточного хуторянина Кузнецова в нижней части хутора. Вот туда я совершил  первый поход с мамой, и скоро начал ходить туда же самостоятельно. И с этих пор, когда мне исполнился пятый год, меня стали одного отпускать в походы по хутору.

Тогда моя вторая сестра Зоя осваивала зыбку в хате, ей было только полгода. Мама с отцом работали в колхозе, Николай часто бывал у деда Ивана, старшая сестра Клава схватилась за юбку бабушки и училась ходить по двору, по огородам и садам.

Дорога на МТФ была через весь хутор, по его северной стороне, а, точнее, с нашей стороны окраинной Ольшанки.

 Надо было пройти мимо поместий дедов Андрея и Зацепилина, через Чечеры, мимо охотника Кучерова и потом долго петлять по несуразной (вниз-вверх) улице, которую сельский совет назвал Красноармейской, но это название не прижилось в хуторе.

В первый приход на МТФ мама показала мне нашу корову, которую родители отвели на общий двор, оставив в своем дворе телушку, которой предстояло только через год отелиться и кормить нас молоком. И на ферму к матери я ходил из-за голода, который наступил с второго-третьего года колхозной жизни, когда кончился хлеб от единоличной жизни, и наступили засушливые года.

 Я старался попасть на ферму ко времени дойки коров, а боязливая мать, видя меня голодным, и, помня, что и наша корова была тут же, осмеливалась налить мне большую кружку парного молока. Конечно, знала об этом и заведующая фермой Петровна, делая вид, что ничего не замечала, ибо тогда многие дети хутора голодали. К тому же я подружился с ее сыном, Гришей, тезкой моего соседа в Ольшанке. Этот Гриша, низовый, с матерью жил в доме кулака Кузнецова, в котором разрешили проживать вдове Анастасии Петровне Сеимовой. Тот Гриша, мой ровесник, будет учиться со мной в школе, и погибнет в Отечественную войну.

 

Вскоре я побывал во многих дворах своей родни. Успел побывать и познакомиться с двором деда Андрея. Его усадьба граничила с нашей, и была отгорожена высокой стеной нашего двора и малой стеной наших выгонов для нашей живности и ближайших огородов. Двор Андрея Тихоновича был похож во многом на наш двор, в нем было все постройки сараев, катухи для коров, свиней, овец и навесы для сельскохозяйственного инвентаря. У него не пустовала конюшня, в ней были лошади, чего у нас не было. У деда Анрдрея двор ограждался хозяйственными постройками, высокими стенами и клуней с подъездом со стороны оврага. Он являлся продолжением оврага Зацепилина, и тогда называвшегося Тихоновым яром.

 До раскулачивания деда Андрея в его дворе жила молодая семья старшего сына Владимира, пока еще с одним малышом.

 Я успел познакомиться со вторым сыном деда, Григорием, я видел всех его дочерей, Ульяну и Варвару, и, конечно, бабушку Наталью.

 Как раскулачивали деда Андрея, знаю со  слов родителей. При составлении списка кулаков, в том числе и разбогатевших при советской власти, посчитали большим преступлением пребывание  Андрея Тихоновича в рядах белой армии. После поражения в 1919 году Деникина под Воронежом, белые прихватили его с собой, или он сам пожелал уйти с ними в отступление. После окончательного разгрома Деникина под Новороссийском, он тихо и украдкой вернулся из-под Новороссийска,  и не выступал более против советской власти.  И его бы не трогали, да он позволил себе разбогатеть, объясняя это наличием в семье большого количества рабочих рук, а так все и было. Но сына Владимира со снохой и первым ребенком Андрей Тихонович успел отселить в Андрияновку к сватам. Старшая дочь Ульяна была уже отдана в снохи. Смягчающим обстоятельством было то, что за дедом Андреем ничего крамольного не было. Советские власти зачли деду это и смягчили наказание – его лишили права на все имущество, и выгнали за пределы хутора, не выселяя на дальние поселения.  Просто позволили ему без каких-либо вещей уйти из хутора с запретом появляться в родном хуторе. Я не видел, как они и куда уходили со своего подворья.

 И в моей памяти не осталось подробностей их раскулачивания и выселения с хутора, но помню, как растаскивали его богатые постройки. Тогда их разбирали и увозили в совхоз Дальний в Чищеватку и в его новое отделение, в строящийся хутор Соломатин, который начинали строить восточнее хутора Малиновского. Мы, дети, наблюдали, как взрослые хуторяне, шофера и рабочие совхоза, приезжали на двух машинах, прямо с высоких стен снимали камни и грузили их на автомашины. Они заходили к нам и сидели за столом и выпивали водку. Их принимала бабушка, недавно дружившая с дедом Андреем и бабушкой Натальей.

 Я, даже, прокатился на одной из машин до нового хутора Соломатина и обратно, но дорогу не запомнил. Я сидел рядом с шафером, крепко за что-то держался, и от быстрой езды еле переводил дух.

Деда Леона я не запомнил, а с его огромным двором познакомился, когда там жил Зацепилин. Этот третий двор Казьминых был таким же богатым в постройках. Дом отвезли в хутор Соломатин, а развалины камней долго еще сохранялись и мне думается, что, не которые из них, остались засыпанными землей и забытыми временем. Но в свежих развалинах мы в детские и школьные годы проигрывали многие, теперь забытые в хуторе, игры в пограничников, в Шамиля и в Чапаева.

 ***

 Снопы первого колхозного покоса злаковых культур привозили в хутор, на организованный зерновой ток возле ольшанцев, напротив деда Луки. Туда на работу выходила и наша бабушка Мария Васильевна. И я освоил, новую для себя, дорожку к этому току. Надо было дойти до своей левады, перейти на тот берег и по тропинке подняться на выгон.

Там я впервые увидел ток, на котором молотят снопы, сушат, веют и хранят зерно до времени оправки урожая в закрома, в амбары, клуни или элеваторы.

Ток представляет собой выровненную площадку с не большим уклоном, с плотно утрамбованной землей, на который высыпают зерно из-под молотилки для просушки и последующей обработки его перед хранением.

 В единоличном хозяйстве ток выполнялся на гумне, так же на ровной площадке. На гумне желательно было иметь клуню – сооружения в виде большого сарая без стен, с крышей почти до самой земли, и с двумя противоположными воротами, в которые можно въехать и выехать, сбросив снопы скошенного хлеба под крышей.

 Колхоз к первому обмолоту снопов хлеба уже выстроил в две линии амбары, свезенные с частных подворий, и начал строить рядом большую клуню возле Щепеткова сада.

В одном ряду поставили и наш амбар, разобранный и перевезенный на колхозный двор.

 Первый ток для зерна был построен тоже не далеко от этого колхозного двора. На токе поставили молотилку и паровой двигатель для ее привода, конфискованных машин в раскулаченных дворах.

На токе работало много колхозниц и молодых парней. Солому из-под молотилки относили в одну, а зерно в другую стороны. Тут же, у вороха зерна, работала веялка с ручным приводом.

 А я там оказался лишним. Я искал свою бабушку, и не думал мешать кому-либо. Но какой-то парень решил поиграть со мной, он схватил меня на руки и швырнул в распушенную солому, выбраться из которой было не просто – я как бы утонул в ней. Я барахтался в соломе, что меня разозлило. Я с трудом выбрался из соломы и в ярости бросился на обидчика. Здоровый парень опять схватил меня в охапку и бросил в солому. Но тут вмешались женщины, и прибежала моя бабушка, и все набросились на непутевого парня.

 ***

Совсем плохо помню своих тетей Саню и Феколу, которые с нашим появлением на свет заневестились, и им предстояло замужество.

После самостоятельных походов к деду Андрею и Зацепилиным, я освоил дорогу к тете Сани, которая была в снохах у Корнея Платоновича Рябова. И жили они возле перехода Чичерского яра, если идти мимо портного Яценко. У тети Сани были два маленьких сына, Володя и Вася, мои двоюродные братишки.

 Идти до корнеевой родни недолго, и на пути не было собак. Можно было пройти до них по более короткой дороге, через двор Федора Ивановича  и, тот же, Чичерский яр. Но на этой, казалось бы, короткой дороге, я буду ходить тогда, когда еще немного подрасту. Там я познакомлюсь с одногодком, братом в четвертом колене, Шуркой, его братьями и сестрами и их собакой Тузиком.

 Разумеется, что в самостоятельный поход к Корнеевым, я совершил после похода со своей бабушкой. Теперь же, знаю, бабушка проследила за мной, пока я не скроюсь за бугром в Чиченский яр. А там, я пройду по-над стенкой гумна Корнеевых, к их двору и дому. С некоторой опаской, хотя знал, что их Полкан был привязан цепью возле своей будки и не мог достать до крыльца дома, я прошел к дому и скорее нырнул за дверь чулана.

Только я переступил порог хаты, как услышал и увидел слепого деда Корнея:

— А это Анашкин внук Тошка пришел? Ну, проходи, проходи, садись к столу. Сейчас твоя тетя придет и принесет вишен из сада. Ты, поди, ноне, еще не кушал вишню?

Я молчал, кивнул головой, не осознав еще, что слепой и старый дед Корней совсем не видит и плохо слышит. Ему надо отвечать громким голосом.

Пришла тетя Саня со своими малышами, особенно, молчаливым младшим Васей. Со словами, обращенными к детям и племяннику, усадила всех за стол. Налила деду казацких щей, а нам поставили глиняную чашку, с толченой и посахаренной вишней и залила водой.

 Было интересно, как дед быстро-быстро работал челюстями, словно кролик уминал зеленый лук.

Потом я с братьями осваивал их двор, явно маленький и не большими строениями, обследовали большой вишневый сад и крутой Чичерский яр, на противоположной стороне которого виднелись большие постройки двора Федора Ивановича. В отличие нашего яра, Чичерский не просматривался из-за густоты множества плодовых деревьев, которыми он был усажен. На самом дне яра был колодец с деревянной крышкой. Мы приподняли крышкуи осторожно заглянули. Вода оказалась на уровне наших ног – так близко была вода, но ее не достать детской рукой. Володя пояснил:

— Вода очень холодная и вкусная. Долго смотреть нельзя – утонишь! – И мы закрыли крышку колодца.

Я продолжал осваивать новые места. А тетя Саня, провожая меня, вышла со мной через свое гумно и невысокие стены, прямо, к переезду Чечерского яра. На гумне Корнеевых не было никаких строений, как и на нашем гумне, но подворье их было беднее подворий Казьминых.

 

Этим же летом я познакомился с подворьем дяди Максима, которое было в соседнем хуторе Политове, в двух километрах от нашего хутора. Не помню, как первый раз я ходил туда с кем-то взрослым, но свой первый, самостоятельный поход помню в деталях, ибо не один раз я был там. Провожая меня, бабушка подробно рассказала и показала с нашего бугра, как выйти из хутора на политовскую дорогу, которая начиналась сразу за выгоном коровы в стадо и Амбарами. Так мы называли колхозный двор.

 Эта дорога нам уже была знакома, так как мы ходили на выгон встречать корову к приходу стада с пастбищ, что было легким и интересным занятием. На выгоне у Платоновых можно было встретить соседских детей и успеть поиграть с ними, дожидаясь прихода стада. А мы, к тому же, выходили на выгон намеренно пораньше. Рядом с выгоном стояли рядами колхозные амбара, у которых можно посмотреть на работу колхозников. Если там никого не было, то мы бегали вокруг амбаров, играя в догонялки и кулючки.

Пройдя амбары, я сразу и вышел на политовскую дорогу, которая шла вдоль окраин хутора Рябова под названием Польши и Кукуевки. Названия эти придумали поселившиеся за центром хутора казаки, которые вспоминали Польские походы. А мы, дети, тогда запоминали эти интересные названия как новые слова.

А хутор Политов, по всей видимости, начинал строиться со своего центра, где первый казак нашел хорошую воду и поселился почти в верховьях приглянувшейся балки, маленький ручеек по которой бежал в Едовлю. И потому хутор Политов разрастался по балке в сторону хутора Рябова, пока не подошел к рябовской окраине Кукуевка.

 За Рябовским хутором я сразу увидел подворья хутора Политова. А как только я перешел через крутую балку, дорога поворачивала влево, и спускалась в политовскую балку, за которой подворья Политова были по обе стороны ее.

 В самом низу балки протекал маленький ручеек, который я легко перешел. Позже я узнал, что отсюда этот ручеек собирался в маленький приток нашей речки Едовли.

 Впадал Политовский приток в Едовлю после Малого моста, через который мы всегда переходили, идя из Ольшанки или от амбаров в центр своего хутора Рябова. В этом уголке хутора часто сходились наши, ребячьи, тропы. А когда мы спускаемся с Черкесовой горы, мы всегда попадаем в устье речки и ее притока.

Итак, я осторожно шел по левой стороне Политова, обходя подворья и, боясь дурных собак в чужом хуторе, мимо колхозной овчарни, и вышел прямо на двор Казьминых.

 Дяди Максима дома не было. Он тогда работал в Чищеватском совхозе, и рано утром ушел на свое рабочее место. Меня встретила лаем, маленькая собачка на привязи у будки, и я смело вошел во двор. На лай откуда-то появились мои братья, моложе меня, Ваня на год, а Вася на два года. Крестная Дуся тоже обрадовалась, но очень удивилась и похвалила, что пришел один. И наказала нам поиграть, не отходя далеко от двора. Ваня на правах хозяина повел гостя в сад, который оказался у них еще молодой, без фруктов. Мы нашли несколько недозрелых слив. Огорожен сад и все подворье низкой каменной стенкой, а с дальней стороны крутым оврагом.

 За оврагом мы увидели кибитку, как пояснил Ваня. Это, оказывается, были киргизы. Возле кибитки пасся верблюд, и бегали чумазые, черные  дети. Очень хотелось подойти к ним и все посмотреть, но перед нами был овраг. А мы боялись, что киргизы могут схватить нас. Перебраться через него нам ничего не стояло, но Ваня напомнил приказание мамы не ходить к ним. Мы оглянулись назад, лицом к дому, и увидели маму Дусю, которая со двора смотрела на нас, и мы утратили интерес к киргизам.

Позже, в школьные годы, мы узнаем, что это были не киргизы, а кочевые соседи, калмыки.

Вернувшись во двор, мы увидели колхозную овчарню, и решили наловить в ней воробьят. Мы дружно, на перегонки, мгновенно добежали до нее и скрылись в ней от глаз мамы Дуси.

 Овец там не было, они паслись на ближайших буграх. Нас не смущал овечий навоз и мы обследовали всю овчарню, не нашли воробьят и, усталые, поплелись домой.

 А во дворе нас ожидала мать, и, еще издали, стала ругать, грозясь и отшлепать. Крестная мама Дуся, выговаривая нам за этот поход на овчарню, где много грязи и блох, раздела нас догола во дворе. Она, отвела нас подальше от крыльца, вытряхнула блох из нашей одежды. Искупав нас в железном корыте, одела в чистые трусики и, продолжая ворчать, отправила на печь, под теплое покрывало. Мы мгновенно уснули, а крестная мать во дворе вытряхивала и перестирывала нашу одежду.

Вечером пришел с работы крестный Максим, сначала удивился моему приходу, а потом пожурил меня, как самого старшего дурачка, ведь, в овчарне было грязно – не велика беда, но, к тому же, было много блох.

В Политове я переночевал, о чем была договоренность с бабушкой, а после завтрака, мы опять втроем, обследовал соседний сад, теперь уже  Хоршевых, деда Вани и Васи. Сад у Хоршевых был большой, в нем было много сладких яблок и груш.

 Баба Хоршева накормила нас варениками, и мама крестная с Ваней и Васей повели меня провожать. Они провели меня через центр хутора и, далее, почти до самого Рябова. В полдень я уже был дома, где меня встретила бабушка.

***

  Мне шел пятый год жизни, и я еще ничего не соображал в общественной жизни. А в хуторе строили новую жизнь на смену той, которая установилась после Гражданской войны. Тогда молодая советская власть наделила всех сельских тружеников землей и разрешила им вести прежнюю единоличную жизнь, установив посильные налоги в пользу государства. Многим хуторянам такая жизнь понравилась, многие из них стали зажиточными.

 Преуспевал и наш отец, в его хозяйстве было три пары быков, две из которых откармливали для продажи. Успели купить сенокосилку, думали приобрести приданные сундуки и выдать замуж сестер Саню и Феколу. Достраивали двор, мечтали приобрести лошадь. Отец был настолько погружен в благоустройстве своего хозяйства, что не слышал своего брата Максима, недавно вернувшегося из армии, не проявлял активности в жизни хутора. 

Неожиданно для отца, сельского хозяйства страны стало на путь сплошной коллективизации, на переход от индивидуального ведения хозяйства к общественному, коллективному хозяйству, к колхозам.

 Тяжело доставалась эта перестройка, не ожидаемая не только моими родителями, но и многими хуторянами. Определиться в тревожном вопросе «Как поступить?» отцу помогли тесть Привалов Иван Филиппович, хуторской активист, и пример хуторян.

 Отец записался в колхоз хутора, и отвез на общественный двор амбар и сенокосилку, отвел рабочих волов и корову-кормилицу, отдал в общее колхозное поле земельный пай. И стали родители ходить на общую работу в колхоз.

 Возле двора остался приусадебный участок с садом и огородами, на котором раньше работали все члены семьи, а теперь только свободные от колхозной работы, в основном, бабушка и дети. У нее оставалась надежда на помощь подрастающих внуков и внучек.

В этот тревожный год выдали сестру отца. Нашу тетю Феколу. Ее приметил на базаре краском Васильев Виктор, приехавший в отпуск к родителям в хутор Паршин со службы в Красной армии. И увез ее, в одночасье, с собой в далекую Грузию.   

 Отец мой Дмитрий Ананиевич, по происхождению хоперский, а, значит, донской казак, родился в Рябове в простой хлеборобной семье, знал все виды крестьянской работы, и потому в колхозе работал там, где надо было управлять лошадьми и волами. Будь он помоложе, как его брат Максим, кончил бы он курсы трактористов или шоферов, и, наверное, работал бы с машинами. Но он был старше брата на десять лет, и прикипел к лошадям и волам.

 В Гражданскую войну побывал и на стороне белых, и красных участников той войны, насмотрелся в дальних походах, и душевно пережил все ее не справедливости и ужасы, и теперь с трудом понимал переход к новой крутой жизни. При коллективизации попал в списки середняков, благодаря своему основному пребыванию в Красной армии и женитьбе на дочери красного партизана Привалова Ивана Филипповича. К тому же, по характеру своему отец был тихий, не активничал в хуторской жизни, а замкнулся в привычной для него крестьянской жизни.

 Но душевный разлад его был не меньшим, чем будет у его детей в конце их жизни. Тогда, когда они уже утвердились в новой, социалистической, жизни, как думал автор этих строк, а жизнь вдруг круто повернет, обратно, к частной собственности.

 Только и пожил Дмитрий Ананьевич с душевным подъемом в двадцатые годы, когда советская власть дала землю, и позволила свободно трудиться на ней.

 Молодежь всегда хочет жить по-своему, и потому приняла новые лозунги жизни, надеясь на свои невинные взгляды жить лучше родителей и по-своему, особенному, пути.

А мы, дети его, тогда носились по родным буграм в отцовской буденовке до тех пор, пока она не потеряется в Великую Отечественную войну.

Отцу нашему не повезло в самом начале колхозного строительства в хуторе. Холодной осенью повез он с колхозным обозом зерно на элеватор, который был далеко, в девяносто километрах от хутора, на железнодорожную станцию Калач (Воронежский). Возвращаясь назад, ночевал под телегой на сырой и холодной земле, простудил голову и потерял трудоспособность на долгие годы. Его возили по ближайшим клиникам, в бывшие казачьи станицы Зотовскую, Урюпинскую и Вешенскую – везде врачи не могли ему помочь, посоветовав не перегружаться физической работой и жить в полном покое. Диагноз был страшный: тихое помешательство ума.

И отец несколько лет ничего не делал, постепенно возвращаясь к нормальной, успокоительной для него, работе.

Дома хозяйничала его мать, наша бабушка Мария Васильевна, а кормилицей хлебом стала наша мать, работавшей с раннего утра до поздней ночи в колхозе.

В одну из поездок к врачам станицы Вешенской мать с отцом взяли меня с собой. Это была первая моя дальняя поездка, в которой я смотрел во все глаза на длинную, в сорок верст, дорогу по донским степям. А оценку нашим степям я дал взрослым, когда увижу настоящие просторы, Ставропольские степи – наши степи были изрезаны оврагами.

Я впервые увидел большую окружную станицу, и красивую большую казачью реку Дон. Река запомнилась мне очень широкой, ни сколько не похожая на пересыхающую речку Едовлю: стоя на паромной переправе, я видел людей на противоположном берегу совсем маленькими фигурками.

 Впервые увидел лодки и большой пароход, речную пристань и многолюдные улицы станицы.

***

Мы, дети, подрастали и становились бабушкиными помощниками. Самому старшему Николаю пошел восьмой год, ему осенью 1932 года надо было поступать в школу, а мне только через год. А самой младшей Шуре недавно сравнялся год. Еще маленькими были, и Клава с Зоей – девчата еще не подросли до помощников, сами требовали к себе внимания.

Муж сестры мамы, нашей любимой тети Дуси, Артамонов Павел сфотографировал всех нас с двоюродным братишкой Щепетковым Володей. Всех вместе нас собрала на половом коврике, в саду деда Ивана, самая молодая тетя Шура Привалова, будущая учительница начальных классов. 

Бабушка Мария Васильевна, рано потерявшая мужа, одна воспитавшая шестерых своих детей и уже потерявшая в Гражданской войне двоих сынов, женила оставшихся двоих сынов и выдала замуж обеих дочерей. Теперь бабушке шел 57-й год, и ей надо было отдыхать. Но неожиданно заболел старший сын, кормилец на старости ее лет, и все домашние дела свалились на ее плечи. Невестка Екатерина должна была за всех работать в колхозе и приносить хлеб.

 На бабушку свалилось большое домашнее хозяйство, без которого, особенно, в первые, колхозные годы, прожить было нельзя. Корову отвели на колхозную ферму, но потом разрешили оставить телушку, которая только что отелилась и становилась основной кормилицей семьи. И тогда же разрешили развести в ограниченном количестве свиней, овец и курей, но их надо было развести после того, как отдали всю живность в колхоз. К тому же разрешили оставить в  в своем хозяйстве все огороды и сады.

 На огородах мы сажали помидоры, огурцы, фасоль, тыкву, кукурузу, лук, чеснок, а из зелени уважаемым за столом был бут, хрен и укроп, постоянно росший в огородах, не помню, чтобы его рассевали или сажали. Главным овощем был картофель, но в наших, степных, местах урожай его, особенно, в засушливые годы, был плохой. А удобрение у нас почему-то не практиковалось, может быть, потому, что навоз от скота, шел, в основном, на изготовление кизяков, которые были основным горючим материалом для топки русской печи.

 Каменный уголь в Рябовке тогда не применялся для топки, он был не доступен для степных, отдаленных от железной дороги, районов. Многие сельские люди о нем и не слышали.

Сады у нас были почти все полудикие, сорта фруктовых деревьев выбирались в садах своего же хутора и в своем, степном, лесу. Но фруктовые урожаи наших садов давали хорошую сладкую приправу, как третье блюдо компот, даже, при отсутствии второго блюда. Сладкий вкус им придавали так называемые желтые груши, вишни и терн, которые в хуторе славились хорошими вкусовыми качествами.

 Все огородные и садовые заботы лежали на плечах бабушки, которая привлекала в помощь себе нас, детей. Так было заведено жизней: сначала ей помогали собственные дети, а потом внуки и внучки. Понятия о пенсионерах в хуторе и в колхозе не было. Первыми бабушкиными помощниками из внуков были мы, я с Колей, а девочки еще подрастали и присматривались к взрослым.

Мы уже знали, как и куда надо выгонять телка и корову, какую траву надо собирать для свиньи, чем и как кормить курей. Овцы у нас все лето паслись в общественном стаде, для чего общество нанимала пастуха и общий баз, загон, для них. Для пастьбы коров, овец и коз, также нанимался пастух. Но коров, с весны и летом, надо было доить три раза в сутки: утром и вечером дома, а в полдень на стойбище. А оно у нас было у пруда, в конце ольшанского края, в километре от дома. Бабушке некогда было ходить за коровой, это входило в обязанность детей.

 Поход к пруду был временем нашего развлечения в середине дня. Дети пригоняли корову домой, где бабушка доила ее, а мы, обратно, отгоняли ее к пруду. В пруду мы встречались с соседскими друзьями, и только тогда бабушка разрешала нам задержаться у пруда. Мы купались среди коров, забредших в воду и таким образом спасавшихся от мух, слепней и комаров.
Утром, когда мы еще сладко спали, бабушка доила корову и выгоняла ее на выгон к амбарам. Спустя час-два, будила нас, кормила, и мы шли с ней в огород полоть, подбивать или окучивать картофель. А огород был большой, сажали помногу, чтобы хватило на еду и семена. Однако картофель всегда приходилось экономить, даже, при посадке картофель обрезали по глазкам, оставляя ее середину на еду. Не очень понимали, что таким образом закладывали заранее плохой урожай. Но подбивать и окучивать рядки старались во время, за этим следила все знающая бабушка. А мы в жаркий день слишком рано начинали упрашивать ее:

— Бабушка, пусти нас на пруд, мы там чуток искупаемся, и пригоним корову. 
— Вот эти рядки прополите и бежите. – Давала задание бабушка. – Но купаться будите после того, как отгоните корову после дойки ее!

Отпуская нас, бабушка терпеливо напоминала нам не гнать корову от пруда слишком быстро, направляя ее по утоптанной тропинке. Корова понимает, что ее гонят на дойку и сама, без вашего окрика, принесет тяжелое вымя, повторяла нам бабушка. Сама же бабушка выкраивала себе часок, после дойки, немного отдохнуть в самое жаркое время дня, и от тяжелого труда и ответственной заботы о нас. Мы, дети, не отдыхали днем, зато вечером, набегавшись, засыпали раньше всех.

Постепенно каждый из нас уяснял свою задачу на каждый день и час.

 ***

Первые урожаи в колхозе был маленькими, и потому колхозники за работу получали мало хлеба, основного продукта, не обходимого для сельского жителя. А выдавали хлеб и другие продукты в колхозе не за выполненную работу, а за отработанные дни. В колхозе еще не было утвержденных нормативов на разные виды работ. По существу, была уравниловка для всех колхозников: работай, не работай, а «палочку» учетчик запишет. Людей выходило много, а дела было мало. А получали все равноценно, по отметине учетчика.

Трудно шло управление коллективным хозяйством, что оказалось не простым делом. Потребуются десятилетия, чтобы построить колхозную жизнь на новых, социалистических, принципах. При единоличном хозяйстве говорили «на Бога надейся, а сам не плошай», управляясь с примитивными орудиями труда в маленьком, семейном, коллективе.  Теперь обещают обучить всех грамоте, особенно, молодое поколение, научить управлению не только колхозами, но и всеми делами в государстве. Наши не грамотные родители, сомневаясь в обещанном рае на земле, но добросовестно трудились. Однако, были и такие, которые отказались от Бога и праведных законов, и искали легкую жизнь, не утруждая себя делами, и были довольны уравниловкой. Вышел на работу, весь день ничего не сделал, а «палочку», все равно, записали.

Кто мог придумать эту отрицательную палочку, как ни те же тогдашние лодыри и нынешние тусовщики? Всякую глупость и пошлость на всю страну орут. Но теперь они в конце недели получать не «палочки», а заработанные деньги!

Колхозным руководителям, почти не грамотным, потребовались многие годы, чтобы дождаться подрастающей смены грамотных руководителей, которые бы наладили бы работу в колхозах.

 

Мы, дети, тогда не знали, что в этой смене новых специалистов и руководителей встанем  и мы. А тогда дети хотели каждый день сытно и вкусно покушать, мы искали всякую еду вокруг хаты.  

 Особенно, было трудно прожить в засушливый 33-й год. Тогда стали печь хлеб в колхозной пекарне и выдавать пайки каждому вышедшему на работу, готовить обеды в поле, на ферме. Мать приносила всю пайку домой, где ее ждали голодные дети. А мы, особенно, малые девчата, теребили и просили бабушку, а она возмущалась:

— Да когда же она, ваша мать, придет и хлеба принесет!?

А наша мама, уставшая и голодная, отдав свою пайку хлеба, помогала свекрови, спешила управиться с домашними делами, и скорее лечь отдохнуть. Летние ночи в хуторе всегда были короткими, а день длился долго и голодно, до самого позднего вечера.

Однажды я сидел за малыми воротами и всхлипывал, хотя уже, наверное,  побывал у матери на ферме, попил молока, но мне чего-то еще хотелось от матери, чего у нее не было, и без чего я мог обойтись. Мама взяла подвернувшуюся под руку ветку и, подкравшись ко мне сзади, легонько, без намерения сильно ударить, прикрыла меня ею:

— Иди спать! Совсем стемнело!

Я вспыхнул, и до сих пор горю, за свое глупое не внимание к любящей маме, уставшей от тяжелой крестьянской жизни!

 

В какие-то моменты дети были предоставлены самим себе и тогда они совершали такие поступки, которые не одобрялись не только бабушкой, но и всеми взрослыми. Мы могли что-либо разбить, разорить, как в случаи бросания камней в утят, а то и залазили в чужие огороды. Не к совсем чужим хуторянам, а к соседям, и ходили с их же детьми. Нам, просто, хотелось нарвать фруктов в соседском саду тех же вишен, которых было много и у самих, или тех же огурцов. Но надо было сделать «удочку» из камышинки, и сорвать вишню у деда Тита, например, зная, что он старый и не догонит нас. Узнав об этом, бабушка отчитала нам:

— Бесстыдники, не стыдно было вам воровать! Попросили бы старого дедушку, если вам  понравилась его вишня. Он разрешил бы вам залезть на стенку с вашей дурацкой, из камышинки, удочкой, и дотянутся до спелой вишенки. Дедушка Тит в молодости успешно и много казаковал, и мог бы рассказать вам про войну с турками.

— Ага, попроси! Сама говорила: дед Тит посадит в яму, и будет кормить соломой. – Напомнила Клава бабушкину угрозу наказанием «посадить в яму» за проступок.

— Молодец! Поняла прошлогоднюю мою шутку, а вот заповедь Бога не уяснили – не укради!

Подрастали мои сестры, удивляя нашу бабушку сообразительностью.

 

А однажды целая ватага соседских детей под водительством Коли и Паши решила нарвать арбузов на колхозном поле. Она была между Первой и Второй вершинами Едовли. И стпршие ребята уже разведали, что арбузы еще не созрели, потому на бахче не было еще сторожа. Мы же хотели, на наше счастье, найти спелый или, просто сладкий, арбуз.

Нам нужно было пройти мимо колхозного тока у Пруда, на виду у работавших колхозников. Увидя нас с противоположного поля, колхозный бригадир послал на коне крепкого парня, и приказал снять с ребят рубашки. Верховой парень заметил нас, и погнался за нашей разведкой, Колей и Пашей. Он быстро настиг их, но с лошади схватить никого из них не мог. Пока он соскакивал с лошади, воришки отбегали, и верховому надо было возвращаться к лошади. А те уже добежали до Второй вершины, и сумели скрыться  в большом лесу.

Прочая мелюзга воришек, услышав крики на бахче, не дойдя до нее, повернули назад, и пошла домой по тому же пути. И когда проходили мимо колхозного поля, нас опять заметили. И снова верховой погнался, теперь уж, по чистому полю и догнал нас у Покручина барака. Но только у меня и у Гриши были майки, остальные были в одних трусах. Гриша отдал рубаху, а я сопротивлялся, но силы были на стороне посыльного на лошади. Так старшие братья организовали поход за колхозными арбузами, а расплачивались я с Гришей.

 Придя, домой в одних трусах, я сразу побежал на ферму к матери, которая напоила меня молоком и спросила, почему я без майки. Что-то пролепетал и пустился бежать назад, к дому. Но, решительный и строгий, сосед Федор Фомич, узнав о наших проделках, пошел к бригадиру, отругал его за то, что не догнали старших, а сняли майки с малышей. Но пришлось, все-таки, идти за майками в правление колхоза, а там председателем колхоза сидел не то Михаил Михайлович, не то Иван Алексеевич, наши же Ольшанские казаки.

 

Вскоре детей из многодетных семей стали собирать в детские ясли или сад, и кормить их там. Коля прибивался тогда к деду Ивану, а меня определили в смешанные детские ясли-сад. Я один год ходил в них перед школой.

Вот в то время года нас и сфотографировал дядя Паша, приехавший из Усть-Бузулука с молодой женой, тетей Дусей в гости к отцу.

 

В смешенный детсад-ясли ходили дети разных возрастов, малые и большие, в том числе и дошкольники, такие, как и я. После меня в детском саду побывала Зоя.

Ясли-сад располагались тогда в бывшем церковном домике, в котором после яслей организуют магазин. И вскоре его будут называть нижним или малым магазином, когда Рябовское сельпо построит большой настоящий верхний магазин.

 Хлеб выпекали и готовили горячие блюда для детей в бывшем поповском доме, в его Низах, то есть в полуподвальном помещении. Начальную школу еще не развертывали в не полно-среднюю, семилетнюю школу. Церковь к этому времени истории хутора уже разорили. И стояла еще ограда вокруг церкви, плодоносили Желтые груши, целы были могилки в ограде с северной стороны, двери церкви были на запоре – мы, дети, дел взрослых не понимали и были заняты своими детскими заботами.

За оградой с северной стороны, немного ниже детсада, уже были  свежие могилы погибших активистов коллективизации. Дорога через хутор, от ветряков на Маяк, проходила по-прежнему мимо школы и вокруг ограды церкви и могилок.

 Воспитателями детей были женщины, которым доверяли и власти, и родители. Взрослые дети совместных детских яслей с малыми детьми и садом с дошкольниками, такими, как я, гуляли и бегали по разрешенным местам в пределах ограды – церковь, до последнего ее развала, выполняла свое доброе дело, охраняя невинных детей.

 Остался в воспоминании о детсаде случай, в котором меня, наверное, за плохой поступок, за обиду маленьких детей, наказали. Не очень грамотная воспитательница написала на бумажке слово «фулюган», послюнявила и прилепила мне на лоб, а детям сказала, что они объявляют мне бойкот. Слова эти, бойкот и другие, были не знакомы детям, но они бегали вокруг меня и выкрикивали слово «фулюган, фулюган».

 Теперь-то я знаю, что был виноват, а тогда не понимал, но был, среди малышей, задиристым, может, стал копировать старшего брата.

Детские ясли-сад спасали детей от голода, а родители могли спокойно работать в колхозе.

 

***

 

В этот трудный год в нашей семье народился еще один братик, родители успеют назвать его Геной. Не выживший Геннадий, родился слабеньким и чем-то болел, а мать жаловалась свекрови на плохое молоко, хотя работала на ферме. Бабушка предъявляла какие-то претензии к невестке при, ставшем больным, нашем отце. Но не слышал и не видел, когда бы родители ссорились между собой.

Мать ни одного дня не имела декретного отпуска. Когда и отпускали с фермы, то ее не освобождали от домашних забот. Такой большой парень, я не помню ее беременной, а она крутилась каждый час возле нас, и в нескончаемой работе, без перерывов и при плохом питании, без какого-нибудь медицинского обслуживания, как самой, так и родившегося сына. Геннадия не успели окрестить при разрушенной церкви, и записать в сельсовете в книгу регистрации новорожденных. Мать металась между детьми и изнурительными работами. Геннадий тихо увял на первом месяце своей жизни. Бог дал ему жизнь, Бог и взял, так говорили взрослые.

Отец в скорбном молчании, а он тогда ни с кем не разговаривал, продолжая болеть, сделал ему маленький гробик, куда его положили, и обрядили, чем и как положено по христианскому обычаю. Хоронили его, до сих пор я помню, под грушей раскулаченного деда Андрея Тихоновича, напротив фундамента его дома и уцелевшей сирени. Только потом не осталось ничего из примет, главное, рогастой Желтой груши, кроме нового дома, построенного Лутковым Михаилом на старом фундаменте деда Андрея.

В эти траурные дни я узнал, что также родился слабеньким и умер в 1926 году еще один наш братик Петр, которого успели окрестить. В тот год все, вроде, было благополучно в жизни хутора и семьи, и никакого голода не было. Но не было и медицинской опеки за беременной матерью. А жизнь не освобождала мать от бесконечной и не легкой работы в хозяйстве – надежда была только на Бога и на свои молодые, казалось, не иссекаемые силы.

Оценивая теперь жизнь мамы, представить трудно, как она за десять лет, не бросая ни на один день работу, родила семерых и воспитала пятерых детей.

 

Читать далее: Начальная школа