Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Родословная книга Казьминых и Приваловых

Содержание

Часть 2

Описание биографий

 

Отец и мать

 

4.1. Казьмин Дмитрий Ананиевич (1893 – 05.10.1943 гг.)

 

Первый сын Анания Тихоновича, Дмитрий, родился в хуторе Рябове в1893 году. Крестили его в ближайшем хуторе, так как свою церковь в Рябове тогда еще не построили.

Детство Дмитрия проходило возле отца с матерью и дедов, в собственном дворе Ольшанки.

Все было в его раннем детстве. И радостное воркование счастливой от рождения первого казака матери, которая учила его ходить по двору за ней, держась за ее подол юбки. И похвала и обидные шлепки, прежде чем сын научился выполнять не сложные поручения в хозяйстве родителей. Был день, в который отец впервые посадил Митю на коня, был день самостоятельного проезда на коне, и тот день, в который сын похвастался отцу:

- Папаня, я научился скакать на коне!

С восьми лет Дмитрий, первый в роду Казьминых, пошел в церковно-приходскую школу, которая была открыта в хуторе к тому времени. Проучившись один год, научился читать и писать, и постиг основы закона божьего. По тем меркам атаманов Войска Донского, этого общеобразовательного учения для казака было вполне достаточно.

Под наблюдением отца постепенно постигал науку будущего воина-казака, в основном, обращению с конем. Многочисленные казачьи игры, соревнования и состязания, а также традиционные кулачные бои в хуторе, отрабатывали в нем бойцовские качества, закаляли по казачьей поговорке: крепись казак, атаманом будешь. Дмитрий особо ничем не отличался, но и не отставал от других казачат его времени.

К казачьей службе Дмитрия готовили на хуторских и станичных сборах. Для этого и была оставлена от застройки большая площадь в центре хутора, названная плацом. На ней молодые казаки обучались, сначала в пешем строю, а затем в конном построении. Хуторской атаман следил за каждым молодым казаком, заблаговременно напоминал отцу Ананию Тихоновичу о приобретении строевого коня, и обязательного комплекта снаряжения казака. Этот перечень необходимого имущества для службы приобретался постепенно, задолго до начала службы, а Дмитрий осваивал его с раннего детства. Для отца Анания подготовка сына была первейшей заботой, а сын пока был в роли ученика.

Уезжая в свой последний трагический поход, отец Ананий Тихонович успел собрать, почти все, для службы сына, главное, купил строевого коня. Тогда же Ананий Тихонович был предупрежден атаманом о необходимости сбора второго сына. Тогда и было решено в семье старого Тихона о роковой поездке Анания Тихоновича за солью в далекий Маныч, откуда он не вернется.

А спешные проводы Дмитрия на службу легли на плечи деда Тихона Мартыновича и матери Марии Васильевны. Не было б начала войны, сыновья, Василий и Егор, непременно пустились бы на поиски отца. Когда Мария Васильевна обратилась к хуторскому атаману за помощью в поисках мужа Анания, тому уже некогда было заниматься поисками. Ему нужно было срочно собирать для объявленной войны требуемую партию первоочередников-казаков. Тут же атаман, рассердившись, поинтересовался здоровьем старшего в семье казака, и напомнил ей, что Тихону Мартыновичу скоро надлежит отправлять первого внука Дмитрия на службу, – уже шла война. Пусть, добавил бабе озабоченный атаман, Василий с Егором проявят инициативу, не забывая о предстоящей их службе.

Вот в такой суете уходил Дмитрий на службу в запасной полк, который тогда размещался в окружной станице Урюпинской. Осенью 1914 года ему исполнялся двадцать первый год.

И как-то так получилось, что Дмитрий не успел побывать на русско-германской войне 1914-1917 годов, но уже готовясь к своему очередному сбору.

На память из Урюпинска он прислал две фотокарточки сравнительно хорошего исполнения, которые никак не были подписаны, но остаются документальным свидетельством биографии отца. Оба снимка были выполнены явно в станичной фирменной фотографии, и были групповыми. На одной из них Дмитрий стоит во весь рост, в полной парадной казачьей форме, со своим односумом и хуторянином Сечиным. В ногах у них на правом боку лежит подросток казачек, закрывая сапоги служивых, тоже в казачьей, аккуратно подогнанной к его возрасту, форме. Голову молоденького юноши подпиралась правой рукой, поставленной на локоть. Слева отца стоит Елизар Сечин, ростом на голову ниже отца. Судя по снимку, отец был выше среднего роста. На отца, явно, будет похож мой старший брат Николай, такой же с детства высокий.

На втором фото сидят и стоят пятеро казаков, думается, рябовских хуторян. Все в парадной казачьей форме и при шашках. На переднем плане сидят трое, офицер, или урядник, с двумя казаками. Урядник выделяется по первому взгляду фигурой и обмундированием. Справа от офицера сидит отец, придерживая правой рукой шашку возле колена, и открыто смотрящий на нас, его, тогдашнюю и нынешнюю, родню. Слева сидит, такой же молодой и красивый, не известный нам, казак с шашкой. За спинами сидящих стоят два казака, одного из которых мы узнаем – это тот же хуторянин, Елизар Сечин, и тоже с не известным нам казаком. Ни какой подписи на фото не было, кроме пометки: «Ивану Григоричу Захарову». Интерьер помещения фотографической мастерской явно богатый, что свидетельствует о солидной Урюпинской фирме фотографии.

Первое фото висело всегда в хате на видном месте, а второе фото лежало в горнице в красивом, резном, посудном шкафу, в верхнем ящике. Возможно кто-то из нас, грамотных детей, черканул наискось по офицеру, наверное, в присутствие какого-то представителя советской власти, стараясь показать свое пренебрежение к офицеру, отнесенного по тем понятиям к эксплуататорскому классу. И был ли перечеркнутый казак офицером или урядником, могли бы сказать в музее Урюпинска.

Родители наши и бабушка, возможно, знали всех на фото в каких-то подробностях, но в детской памяти остались только отец и его друг Сечин. Мы даже знали, что его дом стоял напротив дома Потаповых, который сельсовет отдаст, после раскулачивания хозяина, под хуторскую больницу.

Об участии отца в Гражданской войне у нас осталось мало сведений, в основном, факт его пребывания в Красной армии.

В 1917 году свершилась Октябрьская революция, и полк, по - моему мнению, не успели отправить на западный фронт. Из истории известно, что многие казаки северных, особенно, Урюпинского и Медведицкого, округов, пошли под знамена советской власти и записались в ряды Красной армии, которая боролась за советскую власть. Многие казаки, не подчинившись войсковому атаману, разбежались по домам, ожидая ясных перемен в дальнейшей жизни.

По истории Гражданской войны знаю, что в 1918 году Войсковой атаман Краснов успел объединить область Войска Донского, очистив ее от сторонников советской власти, и, даже, вступил в соседние области России. Атаман Краснов мобилизовал всех казаков, в том числе и тех, которые прибыли с германской войны и сочувствовали советской власти, и всех, разбежавшихся по домам, молодых казаков. Был ли среди этих казаков отец, не известно. В раннем детстве я спрашивал отца про войну, понимая ее, как забавную интересную игру, на что отец отвечал вопросом:

- Что тебе, сынок, о ней рассказать? – потом задумывался, как будто собираясь рассказать, и замолкал.

Теперь-то, когда я многое узнал о двух войнах с Германией, о Революции и Гражданской войне, я понимаю отца. И многие взрослые, верующие хуторяне, тогда знали, что произошло все, как было записано в библии: брат на брата пошел, отец на сына и, наоборот, сын на отца. А большее тогда не положено было говорить, чтобы не сболтнуть лишнего, не угодного для слуха правящих властей. Нельзя было называться казаком, а большевика назвать господином или нарушить тому подобными новыми названиями, тоже остерегались. Да, и не разбирались не грамотные тогда люди, понимая только поговорку: у сильного всегда бессильный виноват. Появились в хуторе и атеисты, и активисты советской власти, но их было мало, и сами активисты были не грамотными, и потому не могли убедить в какой-то правоте.

В ранней молодости я понимал всякую войну, как сказку или быль, со счастливым концом. А что война приносила неисчислимые страдания и разрушения, до моего ума не доходило, предстояло самому посмотреть настоящую войну.

Где побывал отец в 1918 году, я не нашел пока документального подтверждения, продолжая подробнее изучать историю. Теперь у меня не хватает времени читать про ту, Гражданскую, войну.

В начале 1919 года Красная армия разбила контрреволюционные войска атамана Краснова и подходила к Новочеркасску. А власть на Юге России перешла в руки генерала Деникина с его Добровольческой армией. После разказачивания в 1919 году и репрессий казачества советской властью, в верховьях Дону произошло Вешенское восстание казаков, которое стало распространяться во все стороны от станицы Вешенской.

В это время отец был дома, в хуторе Рябове. Когда же хуторской сход принял решение не присоединяться к восстанию вешенцев, а срочно организовали конный эскадрон и пешую роту. И срочно заняли оборону против восставших казаков.

Отец, опять вместе с Сечиным Егором, вступили в конный эскадрон – тогда вешенцы уже заняли хутор Гремячий, а их разъезды появились у Рябова.

На рубеже хуторов, Рябова и Ежовки, рябовцы и, примкнувшие к ним из соседних хуторов, красные казаки, сдерживали вешенцев. Вскоре к ним подошел Московский эскадрон Красной армии, и Казьмин Дмитрий, в составе восставшего, партизанского, эскадрона, стал красноармейцем.

Этот период обороны более подробно описан в воспоминаниях Привалова Никифора Ивановича, вступившего тогда со своим отцом, Иван Филипповичем, и его братьями Василием, Михаилом и вахмистром Поликарпом, в этот конный эскадрон. После Гражданской войны все эти казаки станут моими близкими родными, и я теперь пишу о них всех в своей родословной по материнской линии. Отца моего Привалов Никифор тогда еще не знал.

В более подробном плане гражданскую войну на Дону опишут многие, белые и красные очевидцы и многие писатели. Но надо отдать предпочтение нашему земляку, настоящему писателю Анатолию Дмитриевичу Знаменскому (1923-1998 г.г.), который написал двух томный роман-хронику «Красные дни» о событиях тех лет на всем Дону.

Не думая еще о составлении своей родословной книги, я в семидесятых годах, спросил дядю Никифора про отца, на что он ответил мне следующее: «Твой отец со своим дружком Сечиным не успели, или не захотели, переправиться через Хопер у станицы Зотовской, когда под натиском подошедших сил деникинцев красные отступали на север». Я тут же прекратил задавать уточняющие вопросы. Дядя Никифор тоже замолчал, догадываясь о моем состоянии. А я прикусил язык, но понял, что отец и некоторые казаки нашей станицы, колеблясь в своих убеждениях, снова захотели отсидеться дома. Возможно, некоторые казаки поддались агитации с принуждением. Но получилось так, как решили, гнавшие отступающих красных на север, белые атаманы и генералы. Казаки не смогли увильнуть от гражданской войны. Их тут же мобилизовали деникинцы, подошедшие с юга, в белую армию под страхом расстрела за службу в Красной армии. А я замолчал и думал про всякое. А что думал Привалов, я не спросил, даже, при последующих встречах с ним. Тогда я уже был загружен своей трудовой карьерой, забыв, что не только сам хотел попасть в Ставрополь. Тянуло меня туда и Приваловская родня.

До разговора с дядей я уже знал, что отец вернулся с гражданской войны из 11-й кавалерийской дивизии 1-й Конной армии. Я, сам лично, успел прочесть в военном билете отца запись военкомата об этом и запомнить, так же как свою биографию, с упоминанием своего происхождения. Мне пришлось писать свою биографию не раз, уже, будучи крестьянином, а не казаком. И о своем происхождении я всегда спотыкался. А мог бы спросить дядю, когда и в каком месте отец оказался снова в Красной армии, где его в 1919 году прихватил Буденный в свою конную армию, под Воронежем или у Новороссийска. Вот так и я, и многие, и даже мой дядя, комиссар Красной армии, были обработаны советской властью, что боялись даже думать о правде жизни. Об этой правде запрещала говорить и мать отца, и наша бабушка Мария Васильевна.

А буденовский шлем отца, мы с гордостью, носили долго, пока не разлетелись из хутора в новой советской жизни.

Теперь же, после прочтения книги замечательного писателя Анатолия Знаменского, по рождению казака хутора Ежовка, тогда Слащевской станицы, а ныне Рябовского сельсовета, мне стали понятны слова командующего 2-й Конной армии Миронова Филиппа Кузмича. По выражению Миронова, правда, в голом виде, всегда тяжела. В хронологическом романе Знаменского подробно рассказывается о гражданской, братоубийственной, войне на севере Дона, в том числе и в Хоперском и Медвединском округах. Ныне я не знаю, кому передать эту редкую книгу.

Казьмин Дмитрий вернулся домой к началу 1922 года, когда Гражданская война в России закончилась победой трудового народа над эксплуататорами.

Он пришел к осиротевшей войной родительской семье. Отец его, Ананий Тихонович, погиб в самом начале войны, точнее, не известно где пропал. Погиб на Гражданской войне брат Егор и брат Василий. Умер дед Тихон Мартынович, не дождавшись сына Андрея и внуков с войны. Умирал, тяжело больной, дядя его Леон Тихонович. Многих казаков Дмитрий не увидел в родном хуторе, опустошенной и разоренной, Рябовке. В Анашкиной семье за хозяйку была мать Мария Васильевна. Помогали ей, подросшие брат Максим и сестры, Фекола и Александра. Максиму подходили года призываться на службу, теперь уж, в Красную армию, а сестер надо было выдавать замуж. Хозяйство было разорено войной, ему требовались сильные мужские руки.

Мать, Мария Васильевна Казьмина, в первый радостный день встречи, напомнила Дмитрию обо всем этом.

Сразу по возвращению Дмитрий, на Рябовском базаре, подсмотрел себе невесту Катю Привалову. На масленице сыграли свадьбу Дмитрия Ананиевича Казьмина и Екатерины Ивановны Приваловой. Молодая семья становилась по казачьим обычаям наследницей подворья и хаты Анания Тихановича. Молодожены Дмитрий и Екатерина дружно включились в восстановление хозяйства Казьминых.

Советская власть дала им, гражданам советской страны, по числу душ в семье, достаточно земли под постройки, под полевые и огородно-садовые культуры.

В первые годы в стране проводилась новая экономическая политика (НЭП), при которой разрешалось свободная инициатива в использовании земли, при условии своевременной уплаты налогов и без эксплуатации наемного труда. Крестьяне, в том числе и расказаченные Казьмины, свободно вздохнули. У них было достаточно земли и работящих рук, чтобы обрабатывать землю, и повышать свое благосостояние.

Но не все хуторяне могли так жить. В некоторых дворах не оказалось трудоспособных мужчин, и в них бедствовали.

В семье Казьминых было двое мужчин и четыре здоровые женщины. Дмитрий и Максим выполняли тяжелые и мужские работы, а мать Мария Васильевна, сноха Катя и дочери, Фекола и Александра, управлялись с более легкими делами и заботами – все дела у Казьминых спорились. У Марии Васильевны оставалась забота собрать приданные сундуки для свадьбы дочерям. Но надо было снаряжать Максима на службу в Красной армии Однако, эту заботу взяло на себя государство, и это облегчало скромный доход семьи Казьминых. У новой семьи Дмитрия, возглавляющего хозяйство Анания, была забота, прежде всего, о своей семье – очень скоро они, состоявшиеся родители, стали с надеждой ждать прибавления в семье.

Главой большой семьи Казьминых становился Дмитрий Ананиевич, и ему пришлось взять на себя все заботы в семье. К тому же и в сельском совете хутора Дмитрия официально признали наследником всего Анашкинова подворья. Дмитрий стал помогать матери.

Почти все продукты питания Казьмины заготовляли на своих полях, садах и огородах. Для хлеба сеяли озимую рожь, пшеницу, для всяких каш сеяли ячмень, просо и гречку, для постного масла подсолнухи. На охраняемом поле сажали арбузы, и в урожайный год варили арбузный мед. Для плетения бечевок и веревок отец сажал коноплю, а для курения сеял табак. На огородах сажали тыквы и овощи.

И этого было мало. Надо было покупать за деньги в магазинах или на базаре нужные материалы, инструмент, сельскохозяйственный инвентарь, и многое другое. Казьмины стали продовать излишки собранного урожая и откормленных волов. Для этого покупали маленьких бычков, выкармливали, и продавали упитанных волов. Дмитрий так и не смог завести лошадей, и в качестве тягловой силы использовали тех же волов. Во дворе к осени было две-три пары откормленных волов. На вырученные деньги покупали, готовили приданное к свадьбе младшим сестрам, перед коллективизацией купили сенокосилку, но это уже с помощью советской кредитной организации.

Мои родители считали и многие хуторяне подтверждали, что время 20-х годов было для них самым счастливым, они свободно и успешно трудились на земле. Казьмины родили пятерых детей: Николая, Антона, Клавдию, Зою и Александру, последней родившуюся уже в 1931 году. К этому времени выдали замуж Александру Ананиевну, после этого и Феколу Ананиевну. В хате и во дворе Казьминых было шумно от детворы, старший из них, Николай, напрашивался помогать отцу в поле.

Дмитрий продолжал отмечать рождение детей посадкой яблони в разросшемся саду, но, может быть, сбился со счета на девчатах. Помешала закружившаяся жизнь в хуторе. И, таким образом, отец продолжал оставлять детям садовую память о роде Казьминых, но, неохотно, остановился на дочерях: подошла неожиданная коллективизация. Интерес к садам стал другим – только потребительским.

 

Зимой в 1929 году забурлил хутор. На общих собраниях хуторян, на каждой углу, во всех дворах и семьях, обсуждали один и тот же вопрос о переходе к общественной собственности, созданию коллективного хозяйства в хуторе, сокращенно называя его колхозом. Дискуссии и горячие споры совпали с вопросом раскулачивания наиболее богатых хуторян. Советские руководители и активисты, в рядах которых было много бедноты, не могли толком объяснить, как должна проводиться коллективизация. Хутор раскололся на два лагеря. Богатые хуторяне в большинстве своем выступали против вступления в колхозы, и, даже, какие-то ретивые нарушители закона и установившихся в хуторе порядков, убили одного председателя. Беднота выступала за новую жизнь, надеясь выйти из нужды. Большинство хуторян, середняков, сомневались и боялись расстаться с нажитым имуществом. Да и в верхах не знали, как лучше воплотить идею, пока в низах не натворили пагубных дел.

Тогда в газетах, появилась поправляющая статья, но заведенную машину было уже не остановить.

В Рябове актив советской власти и бедноты составили списки кулаков, то есть, эксплуататоров народа, остальные хозяйства разделили на дворы середняков и бедняков. На общем сходе хуторян с криком и шумом утвердили этот список. Казьмин Дмитрий Ананиевич попал в список середняков, а соседи, Андрей Тихонович и зять Леона Тихоновича, Зацепилин, попали в списки кулаков. Когда началась запись в колхоз, кулаки почти поголовно отказались записываться в колхоз, многие из середняков отказались или колебались в своем решении. Тогда началось раскулачивание кулаков, то есть, насильственное отбирание всего нажитого имущества и выселение кулаков из хутора.

Большинству хуторян эта политика советской власти была не понятна, как и разказачивание в 1919 году. Ведь, в Вешенском восстании у казаков был лозунг не против советов, что было им понятным. У казаков всегда было, выбранное правление общим сходом, во главе с атаманом. Казаки выступили против коммунистов, которых они не во всем понимали.

Они не понимали, зачем у них отбирают землю, как они будут жить, и работать в колхозах. Классическую картину этого события опишет, потом, писатель с мировым именем, Михаил Александрович Шолохов в книге «Поднятая целина». Тогда большинство хуторян было безграмотно и бумагу, газеты и книги, не читали. И бумагу использовали на изготовление цигарок для курения. Так, до своего конца жизни, казаки не поймут этого события, несмотря на пропаганду советской власти и слабых советских ученых, вторившим властям. Не смотря на начавшееся мероприятие по ликвидации безграмотности, в хуторе было преимущество за безграмотными активистами. Как сказал рябовский, разуверовавшийся в Бога, атеист Емельянов Захар, сами активисты не могли убедить своей глупой пропагандой хуторян, сами нарушали не только советские, но и божеские законы.

Для большинства сельчан осталось в понятии, что колхозы были созданы насильственным путем. Только не значительная часть населения, после окончания Великой Отечественной войны и подъема колхозной жизни, осознает, что коллективное хозяйство имеет преимущество перед индивидуальным возделыванием земли.

Дмитрий Ананиевич ко времени коллективизации имел большой состав рабочей силы: родных братьев и сестер, молодой жены, чуть ли не в борозде рожавшей ему детей, и работоспособную здоровую мать, и потому выбился в зажиточные люди. Он никогда не использовал наемный труд посторонних рабочих, аккуратно платил налоги, но его упрекнули в том, что имел лишние, как кому-то (бедноте!) на сходе показалось, пары волов и сенокосилку, хорошее подворье. А он еще с матерью Марией Васильевной думает справить приданные сундуки, и выдать замуж младших сестер. Потому его отнесли к категории середняков. К тому же, его тесть Привалов Иван Филиппович, красный партизан, был в числе активистов.

Поразмыслить над возникшей проблемой вступления в колхоз ему, безусловно, помогла родня жены, уважаемая в хуторе, тесть Иван Филиппович и его сын Никифор Приваловы. Дмитрий внешне выглядел молчаливым и спокойным, не возражал и не перечил властям, зная, с каким трудом избежал тюрьмы тесть Иван, возразивший против действий местной власти после гражданской войны. Угнали свата, чуть ли не до Тулы, да помог сын, уже грамотный красный командир, который в письмах просил отца вступать в колхоз.

Дмитрий Ананиевич добровольно, сразу же, вступил в колхоз, отвел на общественный двор пару волов и корову, отвез сенокосилку и амбар, а бычков успел продать за бесценок. Тут же и сам вышел на колхозные работы.

Таким, не заметным для окружающих его, в душевных муках Дмитрий вступил в колхоз и втянулся в колхозные работы, но внезапная тяжелая болезнь не дала ему возможности принять участие в начале, в 1933 – 1936 годах. Поехал он в первые годы с колхозным обозом на элеватор в Калач Воронежской области, повез на волах колхозный хлеб. На обратном пути, а расстояние от хутора до Калача 90 километров, остановились в поле переночевать и покормить скотину. Ночи уже были холодные, но спали где-то на земле, особо, не заботясь о своей постели. А утром Дмитрий стал рассказывать своим попутчикам-возчикам про страшный сон, который ему приснился. Как будто за ним гонялись милиционеры. Разговор у Дмитрия Ананиевича был не обычным, он жаловался на боль в голове и говорил явно не о реальных событиях и делах. Заплетался, заметили обозники.

Автор этой исповеди, тогда в дошкольном возрасте, не все понимал и мало что запомнил, но некоторые эпизоды его жизни остались в памяти на всю жизнь.

 

Моя мать возила его к доступным нам врачам. Его посмотрели врачи в районном центре, станице Усть-Бузулукской, ставшей при советской власти центром нашего Кругловского района. Смотрели его в Зотовской, станице бывшего нашего казачьего юрта. В бывших окружных станицах верхнего Дона области Войска Донского, станицах Урюпинской и Вешенской. Врачи признали тихое помешательство головы и временную не трудоспособность пациента. Посоветовали жене, и его матери Дмитрия Ананиевича полный покой, заботливое окружение со стороны родных. Советовали оберегать его от конфликтных ситуаций, не перечить ему, и способствовать ему в устремлении к желаемой работе.

Теперь я думаю, что виной этому была и гражданская война, и те несправедливость и беззакония, которые совершились в те времена повсеместно в разнообразных событиях.

Эта болезнь Дмитрия была ударом для всей семьи Казьминых. Кормилицами в семье становились его мать и жена. Мария Васильевна содержала подворье и приусадебный участок, а Екатерина Ивановна работала за всех, не работающих в колхозе. Она зарабатывала хлеб для семьи.

Дмитрий оставался дома весь год, выполняя не которые для себя работы. Стал много курить, обеспечивая себя табаком-самосадом, для чего выращивал грядки табака, сушил на верху дома под крышей, затем крошил его, смешивал с травами, в основном, донником, и делал большие, так называемые козьи ножки, или цигарки. Наверное, не знал он о сигарах, а то бы научился делать и их. Ему постоянно не хватало бумаги для цигарок, и он искурил не которые документы, даже воинский билет. Ему ничего не стало нужным или безразличным в жизни. Он замкнулся от посторонних, стал разговаривать сам с собою. Скупо разговаривал только со своею матерью, которая потихоньку его успокаивала: не выдумывай, этого не может быть, ты лучше сделал бы что-нибуть для детей.

И Дмитрий с игрушек детям и стал возвращать себя к активной жизни. Первую игрушку он сделал для себя, за что его тихонечко, с материнской любовью, отчитывала мать. А сын с упорством считал, что ему ничего не надо делать.

Он сделал себе балалайку из доски, а вместо струн натянул, попавшую под руки, тонкую проволоку. Скорее всего, она была от упаковки ящиков, мягкой проволокой. Струны из такой поволоки не звенели, а брунели, как он сам говорил. Детям она вскоре надоела Оказалось, что сам он не имел музыкального слуха, но долго пытался что-то услышать, как из однотонной самодельной дудки из лесного растения, вслушиваясь в отлетевшие и замирающие звуки. Заставлял девчат плясать.

Но дети приставали: сделай им игрушку. Нас он любил, внимательно и молча выслушал и, если мы не мешали ему, он, также молча, что-либо нам делал.

А я с Николаем уже пошли в начальную школу, и были уже увлечены своими серьезными делами.

Но, наверное, балалайка скоро наскучила ему. И причина этому было не только то, что у него не было музыкального слуха. Он не мог сообразить, как сделать настоящую балалайку и не было подходящего материала. И не было самой балалайки, чтобы скопировать ее.

Отыскивая в лесу подходящее дерево для изготовления инструмента, он остановился возле красивой березки, и задумался. Ему пришла в голову совсем другая идея посадить березку под окном в начале малого сада, хорошо поливать ее и она должна вырасти в большое красивое дерево.

Осенью Дмитрий Ананиевич сходил в лес и осторожно выкопал маленькую березку, посадил ее возле окон и так, чтобы ее было видно и из окна хаты, и из окна горницы. Ревностно ухаживал за ней, пока она не подросла, и не пошла в рост.

Вряд ли, как нам потом показалось, он думал оставить родным память о себе. Он нуждался в сапожных шпильках, которые выделывались из березы. И видел нас, бегающих босиком в теплый сезон года, до самых холодных дней.

Однажды засмотрелся на большой, сравнительно плоский камень, который он же привез, когда-то, из верховьев Едовли, не стал торопиться с определением его в строительстве ограды, а оставил его у колодца. Теперь стал внимательно присматриваться к нему со всех сторон. Можно же сделать маленькую мельницу для размола зерна. Но камень был большим для ручной мельницы и маленьким для настоящей ветряной мельницы. Стал, все же, выравнивать его зубилом, но оно быстро затупилось. Пошел в колхозную кузницу к знакомому кузнецу. Там увидел, как зубило легко, просто и быстро оттянуть ее на наковальне, если разогреть в горне кусок железа, заострить молотом, потом только заострить на точиле, и закалить. Возникла думка сделать упрощенную кузню.

А мать, исподволь, напоминала о ручной мельнице. Но вначале Дмитрий составил в голове проект, и смастерил ручное точило, а потом и кузню поставил в своем, ближайшем яру возле двора. При этом как бы забыл про большой камень, оставив на нем свою отметину, большой участок, выровненный зубилом и молотком. А ручную мельницу он все же сделает, но позже.

Под небольшим навесом от дождя, открытая со всех сторон, только горн кузни под обрывом, меха для раздувания жаркого очага, наковальня и молот – вот такую кузню оборудовал Дмитрий Ананиевич, сходив с зубилом в колхозную кузницу, может быть, не один раз. Молот был свой, а все остальное он сделал, или нашел в своем хозяйстве. Заготовлять уголь для горна научился сам, сжигая дерево на костре. В качестве наковальни использовал вначале какую-то железяку, но вскоре приобрел настоящую наковальню.

Этой кузницей Дмитрий Ананиевич пользовался редко, в основном, для изготовления самодельного инструмента: зубил, железок для рубанков, фуганка, стамесок и отборников и прочего инструмента и приспособлений. Делал он кузню исподволь, не спеша, и долгое время.

Прежде, чем сделать нам интересную игрушку, он опробовал свой не хитрый плотницкий инструмент на задуманном им деле.

Оставаясь наедине сам с собой, бродя по двору или саду, он заинтересовался жизнью пчел. Весной они заполняли весь сад в нем, и казалось ему, что в саду пребывали только цветы и пчелы. Когда же отцветали сады, он заметил и целый рой пчел. Они так увлеченно праздновали свое, на постижимое уму событие, что, казалось, никого и ничего не замечали вокруг. Роящийся клубок сел на большую, разветвившуюся кроной, вишню, и многие пчелки вертелись вокруг этого клубка, вырывались из него, улетали и незаметно исчезали в воздухе. И столько же много их влетало из не уловимого пространства в клубок пчелиной жизни. Множество пчел танцевали вокруг клубка. Дмитрий наблюдал за этой, неведомой ему, пчелиной жизнью и старался разгадать этот праздник или великую заботу, зная по рассказам пчеловодов, что они отроились, и ищут пристанище для своей пчелиной жизни. И подумал, что, если бы в саду стоял пустой улей, пчелы бы влетели в него. А что получиться, если попробовать поймать их?

Улей-то можно сделать! Совсем недавно собирал свой амбар на колхозном дворе – это же махина по сравнению с пчелиным домиком. Озаренной идеей сделать улей, он забыл про приставание детей, и надолго погрузился в свои мысли.

Спустился к соседу Федору Фомичу посмотреть на его пчел, у него в палисаднике стоят один или два улья. Когда спускался по его «железной дороге», удивился огромной работе, которую сосед выполнил, делая пологую дорогу в свой двор, наискось, по крутой горе. Федор когда-то делился с ним своим планом сделать подъезд ко двору с горы, с северной стороны хутора, сравнивая предстоящую работу с перемещением земли при строительстве полотна для рельсов железной дороги. Дмитрий видел и не такие горы сдвинутой земли возле железнодорожных путей. Что ему по сравнению с работой Федора Фомича сделать улей?

И Дмитрий стал готовить инструмент, точить топор, ручную пилу, долото и настраивать рубанок. И думал о том, что этим инструментом ему не обойтись, придется искать или делать другие.

Самым трудоемким делом было найти или изготовить плоские доски. В хозяйстве двора их не было. Тогда Дмитрий, взяв топор, пошел на леваду. Там у него росли большие и толстые вербы. Выбрав, подходящую по толщине и по длине прямого ствола, вербу, он полюбовался на нее со всех сторон, подсчитывая, что из нее можно было сделать: красавица, даже жаль рубить. Но на то и растил, чтобы пустить в дело! С Богом, сказал он вслух, как, теперь всегда разговаривая с собой, и срубил ее у самого корня, чтобы ничего не потерять.

Искурил длинную цигарку, обдумывая дальнейшую работу над ней. Также, не спеша, применяя топор и не удобную ручную и не удобную для этого лучную пилу, аккуратно очистил вербу от ветвей. Ветки выносил на чистую лужайку, очищал их от мелких веточек и бросал тут же на солнце: пригодятся на растопку бабам.

Так он работал в тишине и покое. Не тревожили его раздирающие уши карканье грачей, слившееся в птичий базар. Он грачей как бы не замечал.

Тем более, не замечал наблюдение за ним из своих дворов соседей, доброжелательного Федора и завистливых Масловых. Работалось легко и приятно, тревожные и болезненные думы покинули его, и заменились деловыми и приятными мыслями.

Затем Дмитрий срубил прямую хворостину, отмерил четвертями и пальцем мерку по ширине улья. С помощью этой мерки сделал зарубки топором на очищенном стволе в нужных местах, получилось пять чурок.

Еще покурил, обдумывая как, все-таки, разделить прямую часть ствола на чурки. Большой пилы у него не было, не хотел беспокоить соседей и разговаривать с кем-либо. Не думалось даже просить кого-то о помощи. Мать его попросила соседей не беспокоить его разговорами, кроме дружелюбного приветствия и кратких ответов на вопросы Дмитрия, а он и сам не хотел ни с кем заводить разговоры. Все ближайшие соседи и родственники знали о его болезни. Дмитрий разговаривал только со своей матерью, а мать знала, о чем и как с ним можно было говорить. С женой он занял позицию молчаливого терпения, но спали-то они на одной кровати – люба, все-таки.

Дмитрий экономно разрубил топором ствол на чурки и перетаскал их, по одной, на гору к себе во двор. Не знаю, сушил ли он их или сразу начал раскалывать на доски. Он наделал несколько разных, тонких и толстых, деревянных клиньев. Вырыл в земле ямку, чтобы ставить чурки вертикально. Самую тонкую чурку он расколол на четыре толстые плашки, а остальные, умудрялся, раскалывать на пять-шесть плашек. Для этого у него был тяжелый молот-колун. Далее, он обтесывал плашки до приемлемой толщины, обстругивал их рубанком, а потом и сделанным самим фуганком. Это был тот же длинный рубанок для обстругивания длинных и тонких досок. И, особенно, тонких планочек на пчелиные рамки.

Когда самый важный материал, доски, были готовы, завершить изготовление улья не представляло трудности. А протянулась эта работа на многие дни и недели.

Он сделал верстак и стал делать улья один за другим. Не помним, как отец ловил первую пчелиную семью. Или кто-то подарил ее, но только он всерьез увлекся пчелами на радость не только нам, детям, но и взрослым. Появлялась надежда, что Дмитрий постепенно вернется в нормальную жизнь. Матерям все труднее стало содержать пятерых детей и самого Дмитрия. В колхозе работала на износ одна мать детей, а продуктов, в особенности, хлеба почти не давали. И это было не один год, а пять лет до 1937 года.

Дмитрий слишком долго сидел, не работая даже дома, и не сразу развел пчел. Только через два-три года у него, на пасеке, под окном хаты, стояли уже семь улей, и, может, не все были с пчелами. Но, ведь, были советские нормы, разрешающих держать количество коров, свиней и прочее личное владение, в том числе и на количество разрешенных пчелиных ульев. Поползли слухи по хутору от всяких блюстителей этих норм к сельскому совету, дескать, притворяется Дмитрий больным, в колхоз на работу не ходит, а пчел столько развел.

Пришла партийная активистка Дубчиха, фининспектор сельсовета, и набросилась с обидными словами на Дмитрия. Не знаю, был ли кто из взрослых дома, только Дмитрий не на шутку, а всерьез разволновался, схватил тяжелую кувалду, и на глазах представителя власти, разбил все улья, а сам замолчал, и надолго скрылся в хату. А фининспектор, в ужасе, убежала, не слушая криков появившейся матери злостного нарушителя.

Жена Екатерина Ивановна ходила с объяснениями в сельсовет. Она уже была не только активисткой хутора, но и ударницей труда. С тех пор дурные слухи прекратились в хуторе, а все, знавшие Дмитрия, стали уважительно и сочувственно относится к Дмитрию. А он навсегда забросил пчеловодство.

Однако, долго сидеть без дела Дмитрий не стал. Не только под напором детей, но и творческая работа над ульями, каменной мельницы и кузни воодушевила его. Он стал интересоваться машинами, появившимися в колхозе: тракторами, сеялками, веялками и другими сельскохозяйственными новинками. К тому же, колхозный двор и близкие поля были на виду с его двора. Суетливая работа колхозников интриговала его. Однажды, в разгар уборочной работы, когда зерновой ток был возле хутора, возле Политовского бугра, он заинтересовался работой веялки зерна и удивлялся простой идее ее конструкции. Как же это он раньше не мог додуматься сделать такую веялку! А сам всю жизнь веял свое зерно на ветру. Или с помощью, подвешенного на цепи огромного решета, грохота!

И Дмитрий, сравнительно быстро, сделал детям маленькую копию веялки, с решетами, вентилятором и ручным приводом, как у пахталки. Она по настоящему отвевало мусор, полову и всякие соринки, и выдавала чистое зерно. Все соседи удивились сходству игрушки с настоящей веялкой, искренно удивляясь и хваливая мастера.

А мать и жена, всеми помыслами хотели вовлечь Дмитрия в любую работу, видя, как он преобразуется на ней, стал понемногу разговаривать, сначала с детьми, а потом со взрослыми. По их заказу он сделал для дома пахталку для сбивания сливочного масла, которые появлялись в хуторе от умельцев-мастеров и, конечно, за плату. Тогда же он сделал настольную пахталку. Правильнее назвать сбивалку, предназначенную для превращения молочной сметаны в сливочное масло.

Без своей пахталки нельзя было обойтись ни одной хозяйке, и надо было просить ее у соседей.

 

В один из дождливых летних дней 1937 года мать и бабушка пригласили, с доброжелательным умыслом, младшего брата Дмитрия, Максима, уважаемого в хуторе комбайнера, посмотреть на это чудо-игрушку, детскую веялку.

Максим, придя с поля в дождливый день, всерьез восхищаясь и радуясь умелым рукам брата, позволил себе благожелательно пошутить. Но тут же перевел смех на серьезный разговор:

- Твоя орава-дети, за зиму перевеяла бы тебе весь намолоченный хлеб с твоего поля!

- А я вот что задумал сделать – посмотри вот мои заготовки на более крупную игрушку-сортировку зерна! – И, поощренный старший брат, стал показывать, уже сделанный, корпус сортировки.

- Митрий, ты же слышал, наверняка, про машину-комбайн? Зерновой комбайн, большущая и сложная машина, которую возит по полю мощный дизель-трактор. За золота государство закупило в Америке! И этот комбайн делает все сразу: косит хлеб, молотит, веет и ссыпает в бункер, к которому подъезжают подводы и забирают готовое зерно. Кроме того, комбайн собирает солому. Машина сложная, но я, ведь, твой брат, изучил ее, всего за три месяца. Но, у тебя же время есть, и ты скоро поймешь. Вот это будет игрушка! Да что тянуть время! Видишь, как солнце выглядывает из-за туч, хлеб быстро высыхает, пойдем сейчас же, на мой комбайн. Пока дойдем, уже и косить можно будет.

Вот так, уговором Максим увлек его к себе в бригаду, которая косила пшеницу в тот год в Гремяченском колхозе.

Дмитрий долго ходил вокруг большущего американского комбайна «Оливер» и постепенно убеждался, что постичь его за один-два дня не возможно, хотя все было доступно его уму, надо было только запомнить детали и их назначение. А на это требовалось время. Для брата Максима это был повод пригласить брата к нему в экипаж по обслуживанию комбайна. Дмитрий остался работать копнильщиком на комбайне до конца уборочного сезона.

До следующего сезона Дмитрий обдумывал свои планы, иногда ходил в МТС, где Максим готовил свой комбайн к следующему уборочному сезону. Построить комбайн-игрушку, в копии настоящему, было весьма трудно. Самым сложным агрегатом был двигатель, от которого приводился в работу весь агрегат. А Максим высказывал, может быть и не свою, идею поставить мощный двигатель с тем, чтобы сделать комбайн самоходным. По мнению комбайнера, его комбайн надо было усовершенствовать. Да и дети Дмитрия, особенно сыны, выросли настолько, что игрушки, типа веялки, им уже не нужны были. Старший сын, Николай, задумал сделать самокат с коленчатым приводом от ног, а Антон много сидел за учебниками. И, вообще, они были заняты школьными заботами, и нуждались в одежде, обуви и учебниках. Так, в раздумьях, Дмитрий, обслуживая самого себя и помогая чинить детям обувь, без какого-либо решения, дотянул до следующего уборочного сезона. Когда Максим снова пригласил Дмитрия к себе на комбайн, он с радостью и облегчением, согласился, и переселился в поле.

Максим к этому времени переселился из хутора Политова в хутор Рябовский, где купил дом в Ольшанке на радость матери Марии Васильевны: сыны рядом жить будут. Максим пригласил Дмитрия на помощь в строительстве подворья, где они и договорились.

А старший брат Дмитрий, оставаясь малоразговорчивым, все больше присматривался к колхозным делам. И все работающие с ним люди принимали его таким, каким он был, вели с ним спокойные и тихие разговоры.

По окончанию работы на комбайне Дмитрий, по совету брата, остался работать в тракторной бригаде прицепщиком на плугах. В колхозе начиналась подготовка земли к осеннему севу.

И с тех пор Дмитрий стал повседневно работать на разных работах, но преимущественно с быками и лошадьми. Мать Мария Васильевна и жена Екатерина Ивановна, к этому времени заведовавшая молочно-товарной фермой, депутат Рябовского сельсовета и член правления колхоза «Власть Советов», следили за ним, беспокоясь за его здоровье. Мать и жена оберегали его, советовали работать на более легких, и любых ему, работах.

 

Колхозная жизнь хуторян стала заметно улучшаться, люди стали привыкать и приспосабливаться к новой жизни. На смену, уставшему от раздумья и тяжелой индивидуальной работы старшему поколению отцов и дедов, подрастало и вливалось в рабочие ряды колхозников новое поколение, более грамотное и жаждущее самим участвовать, и само утверждаться в обещанной новой жизни. Колхоз получил новые сельскохозяйственные машины, обслуживать которые смело пошла молодежь, увидевшая в них замену привычных и слабых волов и лошадей. Закончив, недавно открытую, Рябовскую общеобразовательную, неполно-среднюю школу, молодые ребята и девчата охотно пошли учиться на различные курсы и в учебные заведения, чтобы управлять тракторами, комбайнами и другими сельскохозяйственными машинами, быть грамотными полеводами, агрономами, учителями и медицинскими работниками. Окрепла, недавно созданная Рябовская машинотракторная станция (МТС), и стала выделять колхозу больше колесных и гусеничных тракторов, из которых создали две тракторные бригады. Пополнялся парк хлебоуборочных комбайнов, сеялок, веялок и других сельскохозяйственных машин и орудий производства. Определились полеводческие бригады, молочно-товарная и птице товарная фермы (МТФ и ПТФ). Перед войной стали появляться в колхозах быстроходные грузовые автомашины. Колхозное руководство повышало свою квалификацию, по правде говоря, в основном, приобретало больше практических знаний и навыков. В хуторе Рябовском вместо одного гигантского колхоза появилось два, колхозы «Власть советов» и имени Сталина, управлять которыми было проще не очень грамотным хуторским активистам.

Правда, отсутствие грамотных руководителей, особенно, председателей, экономистов и плановиков, не умелая помощь районного начальства, не способствовало успешному развитию колхозов. В колхозе «Власть светов» еще руководили люди с не полным начальным образованием, хотя они и считались лучшими активистами и коммунистами хутора. Из-за своей безграмотности они не могли организовать колхозную жизнь, не могли преодолеть текущие трудности, их ругали и жестоко наказывали. И они запивали, погружаясь в водочное забытье, а потому работали плохо, колхозники меняли их каждый год. Они не были авторитетами руководителями для рядовых колхозников, и это вызывало не доверие у старшего поколения, не увидевшего обещанной хорошей жизни. Грамотных хозяев земли из хутора выгнали вместе с кулаками. Полеводами работали, хотя и уважаемые, но не грамотные в агрономии хуторяне. Однако, с получением новых высокопроизводительных машин, с управлением этой сложной техникой своими молодыми и обученными хуторянами, настроение колхозников, отцов и дедов, улучшилось. И многие, взрослые мамы и папы, шли в школы ликбеза, чтобы научиться читать и писать. А это, в свою очередь, вызывало желание детей хорошо учиться в общеобразовательных школах.

Но помогли колхозу неожиданные урожаи в 1937 году, в котором колхозникам выдали помногу хлеба зерном и овощами. Семья Казьминых получила столько хлеба, что его не куда было девать, и его хватило до самой войны. Жаль, что такой урожай и заработок был один раз за всю историю колхоза. Трудились в тот год Екатерина Ивановна, ее дети и вот вышел на работу в этот год Дмитрий. Появилась радость всему этому в семье Казьминых, сразу почувствовали облегчение бабушка Мария Васильевна и мать пятерых детей Екатерина Ивановна, несшие тяжкое бремя содержания семьи. Особенно, они радовались улучшению здоровья, продолжительно болевшего, хозяина подворья. Бабушка и наша мать следили за работой Дмитрия, оберегая его от тяжелых работ и простуды, от длительных поездок из хутора и, даже, в хуторе, в дни поездок, в зимние холодные дни, в поле за сеном или соломой. Жена Екатерина Ивановна часто вызывалась ехать в поле вместо него. Дмитрия перевели на работу с волами и лошадьми, зимой в воловнике, рядом с домом, летом пас в ночном лошадей и волов и, заодно, сторожил на полевых станах и токах. Дети его все учились, и за ними, в основном, смотрели их бабушка и мать.

Начало войны застала Дмитрия Ананиевича в колхозной клуне, на меже между Рябовским и Малиновским колхозами, куда ему приносили еду дочки, а он жил там всю неделю.

Шла война, наши войска отступали, и летом 1942 года фронт стал приближаться к Дону. В июле объявили эвакуацию Кругловского района. Трактора, комбайны и другие сельскохозяйственные машины Рябовской МТС отправлялись на восток. Весь скот колхозов угонялись тоже на восток, к Волге.

Дмитрий Ананиевич не пожелал оставаться под немцами и напросился гнать на восток колхозное стадо волов и коров, оставляя дома мать, жену с дочками. Старший сын Николай поступил в 1941 году учеником в фабрично-заводском училище (ФЗУ) в Сталинграде и, проучившись несколько месяцев, ушел добровольно в Красную армию, и уже воевал на фронте. Второй сын, допризывник Антон, отправлялся военкоматом в распоряжение Камышинского военкомата.

Сам Дмитрий Ананиевич в Кругловском военкомате был снят с воинского учета по болезни. Мирное население эвакуировалась только при их желании, а большинство из них, старые и малые, оставались дома.

Колхозные стада гнали по степям на восток по прямой линии, не останавливаясь подолгу на водопой и корм скотины. К Волге стада подгоняли через станицу Нижняя Добринка, находящейся в верховьях реки Медведицы, севернее Камышина.

Шел второй год войны и Нижнедобринский военный комиссариат призвал Казьмина Дмитрия Ананиевича на военную службу в связи с военным положением страны. Медицинская комиссия военкомата признала его годным к службе по здоровью, не зная про его историю болезни. Сам он считал себя здоровым, чувствовал себя нормально. Дмитрию Ананиевичу шел пятидесятый год, до которого был объявлен призыв защитников Родины. Это призывник Казьмин понимал, и готов был защищать свою страну от фашистов. А родные в Рябовке не предполагали этого призыва. У Дмитрия Ананиевича не было ни паспорта, ни военного билета, Сам он помнил, что ему еще не было пятидесяти лет.

Для матери и бабушки Дмитрий Ананиевич он пропал в том походе. В то время уже был в Камышенском военкомате. Вернувшись из того похода поздно осенью к ноябрю, я помчался в Усть-Бузулук учиться в десятом классе. Хотя я опаздывал в учебе на месяц, меня с радостью приняли.

Потом выяснилось, что для всей семьи отец пропал в том походе с гуртом скота.??????

Этот факт призыва Нижнеобринским военкоматом Казьмина Дмитрия Ананиевича сообщил Центральный архив Министерства Обороны, когда автор родословной запросил какие-либо сведения о погибшем на фронте.

Почти через год пришло два письма от Дмитрия. Одно было адресовано сестре Александре Ананиевне Рябовой с фронта боевых действий. Этого письма я не видел. Я уже был в запасном полку под Саратовым, где меня готовили к отправке на фронт. От сестер узнал, что он защищает Москву.

Второе письмо пришло осенью на имя Екатерины Ивановны из госпиталя. О нем мне сообщили сестры, когда я уже воевал на фронте.

Скупые были сведения из этих двух писем о военной службе Дмитрия, и вызывали много догадок. Из них родные поняли то, что Дмитрий находился на фронте, сейчас лежал в госпитале, по всей видимости, в тяжелом состоянии. Письмо из госпиталя, вместо него, под диктовку, писала медицинская сестра. Мать и жена понимали только одно то, что Дмитрий в смертельной опасности. Близкие родные и, даже, вернувшиеся по ранению с фронта бывалые воины, только подтверждали опасения за состояние здоровья Дмитрия в госпитале.

Извещение Кругловского военкомата, пришедшего вскоре после второго тревожного письма, окончательно оборвало надежду увидеть родного сына, отца и мужа в семье. И оставалось тревожное сомнение родных и близких три слова скупого извещения военкомата о смерти: умер в госпитале от туберкулеза. Многие годы все родные были в догадках, и в заблуждении.

В хуторе болезнь туберкулеза понималась как чахотка, а это порождала многие догадки о его смерти. Прибыв с фронта осенью 1944 года и отработав в колхозе до нового учебного года в институтах, я поехал в Москву поступать в Московский институт инженеров связи. С собой захватил письмо Николая, и повез в Министерство Обороны. В нашей семье Николай числился, как пропавший без вести с 1942 года.

Через год Екатерина Ивановна получила из военкомата извещение: Николай погиб 29 сентября 1942 года. И похоронен возле нынешнего города Хадыженска. Ни о каких поисках в то время не говорили – учились, восстанавливали разрушенное хозяйство страны.

Много лет спустя, когда уже не были в живых мамы и многих родных, я созрел для поисков и их боевых путей. Скупые сведения из писем от отца и извещений военкомата о смерти воина, сложились, со справкой из Министерства Обороны (из отдела по учету личного состава). Вот тогда и сложились скупые сведения военкомата с опубликованными документами официальных архивов и мемуарами участников Великой Отечественной войны, и позволили потомкам Дмитрия Ананиевича записать в родословную книгу сведения об его участии в обороне Москвы и в наступлении на Курской дуге. Сведения, каких не дождались ни мать Мария Васильевна, ни жена Екатерина Ивановна, ни все, знавшие его при жизни, собрал для потомков автор родословной книги.

С началом войны Партия и Правительство дало клич о формировании ополченцев из донских казаков, добровольцев старшего и младшего возрастов. И были сформированы две кавалерийские дивизии в Сталинградской и Ростовской областях, на территории которых когда-то была область Войска Донского казачества.

В марте 1942 года две Донские и две Кубанские дивизии были сведены в 17-й кавалерийский корпус Красной армии. Уже в августе корпус на Кубани, под Кущевкой, понес ощутимые потери. Нуждаясь в пополнение, корпус постепенно отходил к горам и морю.

В конце августа этого года всем дивизиям 17-го кавалерийского корпуса были присвоены звания гвардейских дивизий. Сабельные полки 11-ой гвардейской Донской кавалерийской дивизии, сформированные преимущественно из хоперских и медведицких казаков, назывались 37-ым, 39-ым и 41-ым гвардейскими полками.

Один из этих полков, 39 кавполк, назовет Дмитрий Ананиевич, находясь в госпитале после ранения на фронте.

Автор родословной книги узнает об этом из первой же справки архива военно-медицинских документов от 25 апреля 1990 года. Дословно в справке написано.что «стрелок 39 электророты, рядовой Казьмин Дмитрий Ананьевич 5 июля 1943 года на фронте Великой Отечественной войны получил многочисленные осколочные ранения мягких тканей грудной клетки, гортани, левого бедра и правой голени. Ранение осложнилось обострением диссеминированного туберкулеза легких, печени и почек, по поводу чего раненый боец с 29 сентября 1943 года находился на лечении в ЭГ- 5021. Предыдущие этапы с момента ранения с 7.7.43 г. 432 МСБ, 252 ППГ и ряд ЭГ, в котором выбыл 5 сентября 1943 г., умер от диссеминированного туберкулезного процесса. Место похорон не указано. ЭГ 5021 по состоянию на 5.10.43 г. располагался в г. Москве, в отделении Московского областного научно-исследовательского института туберкулеза (МОНИИТ) по адресу: Красно-Пресненский район, Новая Божедачка, д.224 (ул. Достоевского, 4).».

Из полученной справки также следовало, что «до ранения чувствовал себя здоровым. На пятый день после ранения началось кровохарканье, в начале августа 1943 г. появился понос с кровью, двухсторонняя плевропневмония».

В примечании справки указано, что Казьмин был «призван Нижнедобринским райвоенкоматом Сталинградской области. Адрес родных Сталинградская область, Кругловский р-н, Рябовский с/с, Казьмина Е.И., жена. Воинская часть указана по-разному: «39 электророта», «39 кавполк».

По мнению автора Родословной книги, отца мобилизовали летом 1942 года, а в электророте он появился полгода спустя. За это время его могли окончательно определить в саперы, он мог побывать и на учебе в каком-то запасном полку. Но все могло быть и по-другому предположению, хотя все последующие сведения уже не вызывают сомнений, была справка архивного отдела потерь.

 

Уже летом 1942 года, когда Дмитрий Ананиевич подходил с колхозным стадом к Нижней Добринке, на подступах в горы Кавказа и к Туапсе, схватились в смертельной схватке с рвущимся врагом воины Красной армии. Под командованием командира кавалерийского корпуса под Хадыженской станице оказались 11 и 12 кавдивизии и 32-я гвардейская стрелковая дивизия.?????

В составе стрелковой дивизии сражался и ефрейтор Николай Дмитриевич Казьмин. 11-я и 12-я Донские кавалерийская дивизия, заняли рубеж в предгорье на Туапсинском направлении.

Об этом узнают потомки, но ничего не знал рядовой Казьмин Дмитрий Ананьевич, находясь уже в военкомате, ожидая назначения в команду, отправляющуюся на фронт.

В Нижнедобринском военкомате Казьмина Дмитрия Ананиевича, в начале формирования очередной команды, определили в группу казаков для пополнения донских кавалерийских дивизий, а, точнее, в 39-й кавполк.

Но потребность во всей действующей армии была большая и менялась ежечасно. В военкомате ожидали приказов о срочной мобилизации и формировали из призывников команды. И тут же толкались не терпеливые, приехавшие из частей сопровождающие собранных команд, офицеры. Военный комиссар направляет Казьмина Д.А. в саперную армию. Надо полагать, что с ним предварительно беседовал и офицер, специально присланный из саперной армии в военкомат для отбора специалистов, близких к профессии сапера. И, конечно, только что мобилизованный, Дмитрий Ананиевич рассказал ему о своем умении обращаться с плотницким топором, с конями и с любой упряжкой, ведь, только что ему говорили о кавалерии.

Такова версия грамотного сына Антона, уже проследившего боевой путь брата Николая, автора родословной, в который раз изучающий справку из медицинского архива.

А от самого Дмитрия Ананиевича родные в Рябовском не получали каких-либо известий почти год и высказывали разные догадки. Родные узнают о нем летом в 1943 года, когда Дмитрий Ананиевич пришлет письмо с фронта своей сестре Александре Ананиевне, что он на фронте и защищал Москву.

Рябовский казак Казьмин Д.А. в марте зачисляется на должность стрелка Отдельной 39-ой электророты. Таким образом, могли попасть в медицинские записи номер 39-го кавполка. Номер кавполка мог попасть в медицинскую карточку непосредственно из книжки красноармейца в1943 году, когда ее в медсанбате вынули из карманчика тяжело раненого бойца.

Несколько слов о не обычных саперных батальонах, состоящих из саперных электророт.

Электророты были предназначены для установки на передовой линии электризованных заграждений и электроуправляемых минных полей.

Для электолизованных заграждений солдаты электророты расставляли на поверхности земли передовой линии фронта проволочные сетки и подключали их к передвижной электростанции, дающей электроток высокого напряжения в тысячу вольт. Для врага эта сетка была серьезным препятствием. Все трудоемкие работы по установке сеток могли выполнять инструктированные бойцы, в том числе и рядовой Казьмин Д.А. Сложные, специальные работы, выполняли инженеры электророты.

Электроуправляемые минные поля строились на передовой путем установки мин по определенной схеме и подключались к источнику тока, от которого они взрывались. Трудоемкую работу по рытью ямок в земле или в снегу, устанавливать в ямки мины мог рядовой солдат. Подключение мин по определенной схеме, как и взрыв их по команде, осуществлялись специалистами роты. Разборку заграждений, в случаях их не использования в бою, когда передовая линия продвигалась вперед, производилась рядовыми солдатами после отключения источника тока. Можно предполагать, что во многих работах мог участвовать и рядовой Казьмин Д.А. И, несомненно, мог доставлять на подводе все, не обходимые материалы для заграждений, и строить электролинии.

Электророты объединялись в отдельные элктроботальоны, но могли быть использованы, как самостоятельные подразделения. Электророты придавали в подчинение любой воинской части, потому их называли Отдельными электроротами.

И работы для казака, владеющим топором и лопатой, было много: подготовить и поставить столб или столбик, поставить и снять мины, отключенные специалистами от источника тока.

В военкоматах есть справочники обо всех воинских соединениях, в которых упоминается и об Отдельной 39-й электророте.

В 1942-1943 годах перед Москвой воинами таких электророт, находившихся в обороне и в наступлении, были построены и разобраны десятки километров таких заграждений, поставлены и сняты тысячи мин.

Казака Казьмина Д.А. мобилизовали осенью 1942 года, и он мог до марта быть в запасном полку или на каких-либо курсах, где его обучали саперному делу. В марте 1943 года его зачисляют в 39-ю электророту на должность стрелка. Отдельная 39-я электророта была тогда в составе 1-й Саперной армии Западного фронта.

Саперы электророты совершенствовали оборону на Западном фронте, заслоняя Москву заградительными электролизованными сооружениями и электроуправляемыми минными полями. Казьмин подвозил на подводе к месту строительства необходимые материалы, перетаскивая его на себе через не проезжаемые на лошадях места, которых на передовой было много, особенно, в ненастные, дождливые дни. Помогал ставить столбы и принимал участие на других тяжелых работа при строительстве электролиний, идущих от электростанций к электролизованным заградительным и электороуправляемым минным полям.

Ближе к началу Курской битвы саперы получили задание ставить заграждения у реки Жиздра на самой передовой. Работали больше ночью, захватывая ранние и поздние часы с плохой видимостью со стороны противника, подвергаясь частым обстрелам и артналетам, неся потери. И так каждый день, не считаясь ни с какими природными условиями, не было перерывов на отдых всю ненастную весну и начала лета, не хватало время просушить одежду и обувь. Казьмин часто не замечал тягот на фронте, но ему напоминали, любимые им, лошадки, просящие корма и тянувшиеся к веточкам деревьев, манящими весенними почками. Казьмину казалось, что саперами было построено так много заградительных полос, что ими прикрыли со всех сторон все подступы к Москве. Об этом в электророте шла, скрыто, саперская молва. Саперу слышалось о том, что теперь враг не сможет пройти ни с какой стороны к столице. А в письме его к сестре с фронта вполне могли пройти, не дозволенные цензурой, слова не грамотного писаки-солдата. А, может, бдительному военному цензуру надо было пропустить эти слова. Пусть узнают все, что наша оборона столицы крепка, как никогда раньше.

Но в Рябовском эти слова тут же, вместе с проходом почтальона по хутору, услышали и запомнили все родные и знакомые Казьмина.

5 июля 1943 года начались небывалые, встречные бои возле городов Белгород и Орел, на так называемой историками Курской дуге, только ее, эту дугу, можно было обозреть на геогафической карте. Фашистские войска, с применением большого количества танков и другой мощной техники, одновременно двинулись с юга от Белграда и с севера от Орла навстречу друг другу, стремясь окружить советские войска за Курском. Но этот план врага был заблаговременно разгадан советским командованием, враг сразу же напоролся на мощные заграждения и прочные сооружения, подготовленными, в том числе и саперами.

Минер Казьмин с сотоварищами закончил установку возле реки Жиздра электролизованные заграждения, защищающего с севера наступающих на Орел советских воинов. Перед началом наступления саперы делали проходы в минных полях с тем, чтобы пропустить в тыл и фланг врага три советские армии севернее Орла.

7 июля при выполнении очередного задания рядовой 39-й электророты Казьмин Дмитрий Ананиевич был тяжело ранен. Санитары нашли его, лежащего без сознания, с множественными осколочными ранениями. Санитарам трудно было определить, какую из ран надо было перевязывать в первую очередь. И прошло много времени, пока его вытащили с поля боя, наспех перевязали, нашли подводу и отвезли в ближайший медсанбат. Им оказался медсанбат 338-й стрелковой дивизии 33-й общевойсковой армии Западного фронта. На поступившего с поля боя бойца, на основании документов при нем, скупых и невнятных ответов из уст тяжело раненого солдата, была заведена медицинская история болезни, которая еще долго будет сопровождать его, пока его эвакуировали с фронта в глубокий тыл. В каждом госпитале ему пытались помочь, о чем записывали в краткую историю болезни с резолюцией отправить в более совершенный госпиталь. Так, из госпиталя в госпиталь, в течение более двух месяцев, тяжело раненого бойца везли до главного, по сложности его ранения, Московского госпиталя, который размещался тогда в научно-исследовательском институте туберкулеза и имел самый лучший медицинский персонал страны. В институте-госпитале врачи продолжали бороться за жизнь солдата. Но было уже поздно: ранение превратилось в большое осложнение болезни, в диссеминированный туберкулез многих органов. По другому сказать, в обширный процесс, по всему телу распространенный, туберкулез легких, печени и почек.

После трехмесячной борьбы врачей за жизнь солдата, с трудным питанием из-за ранения в горло, организм его перестал сопротивляться. Краткая история болезни воина превратилась в объемную книгу и теперь дополнилась, последним и печальным, диагнозом. И какая-то часть из этой медицинской истории болезни солдата попадет на место постоянного хранения Ленинградского центрального медицинского архива Министерства Обороны СССР.

С какой-то дистанции этого пути, казенная бумага пошло к родным местам солдата, через военкомат, официальное извещение о смерти рядового бойца в госпитале от туберкулеза. Официальный документ позволил родным получать заслуженную пенсию. В Рябовском пенсию оформили не трудоспособной матери солдата Марии Васильевне Казьминой. Мария Васильевна жила тогда у дочери Рябовой (Казьминой) Александре Ананиевны. Автор этих воспоминаний так и не смог увидеть этого письма.

Благодаря настойчивым поискам сына солдата, спустя много лет, удалось получить из Ленинградского государственного архива официальный ответ, в котором сообщена краткая история болезни смертельно раненого солдата. Это позволило автору дописать последние строки биографии Казьмина Дмитрия Ананиевича.

За неделю до летального исхода, 29 сентября, Дмитрий Ананиевич чувствовал себя очень плохо, с трудом говорил, болело и горело все тело. Врачи суетились вокруг него, изучая его раны и болезни. Больной понимал, что они в затруднении, слишком поздно он прибыл в этот хороший госпиталь. Лучше ему не становилось и в Московском госпитале. Он часто стал вспоминать своих родных, и в одну ясную минуту попросил медсестру написать письмо домашним на родину.

Говорил он урывками, преодолевая боли, а сестра терпеливо слушала, подбирая слова для построения предложения, и писала. Исписав страницу тетрадного листа, она поняла, что больной устал, силясь вспомнить, кому еще надо передать поклон, и часто забывался. А, может быть, больной не знал, о чем и как надо написать, про самое важное, в прощальном письме. И тогда сестра успокоила больного ласковыми словами. Она закончит за него письмо, и сегодня же отошлет по адресу.

В суете между тяжело больными, ничего не придумав утешительного для родных старого воина, дописала последнюю строчку: прощайте, Ваш Дмитрий. В тот же день письмо ушло на родину воина на имя жены Екатерине Ивановне.

Жена Екатерина Ивановна и мать Мария Васильевна, получив письмо, задолго до получения официального извещения, во многом не понимая и недоумевая, будут, надеется, и оплакивать его, и свою, судьбу со всеми родными и близкими хуторянами.

Быстро бегущее время, пролетающие стариковские года, не позволили жене и матери дождаться, пока дети и внуки сумеют, хоть что-то дополнительно, узнать о дорогом сыне, муже и отцом Дмитрии Ананиевиче. А его брат Казьмин Максим Ананиевич так и останется без вести пропавшим в той войне, райвоенкомат не смог сообщить даже номера воинской части или места последних боев.

Через пятьдесят лет после смерти отца его дети Антон с женой Ириной и двумя сестрами, Зоей и Александрой, потом и их внуки станут приходить к могиле своего отца и деда.

Рядовой казак был похоронен на одном из кладбищ столицы Москвы, кладбище Востриково. Теперь в юго-западном районе столицы на кладбище сооружен великолепный памятник, состоящий из большого, летом всегда зеленого, поля с десятками братских могил. Над каждой могилой мраморная, почти красная, стела с именами не забываемых воинов, отдавших жизнь за Родину.

На одной из стел, в самой верхней строчке списка из 31-го имени, фамилия «Кузьмин Д.А.». Впереди 64-х братских могил большая, головная, стела с благодарной надписью защитникам от Правительства столицы. Посредине братского поля часовня, у которой можно помолиться Богу. Лежат в братских могилах воины со всей огромной России.

На стеле, как и во многих справках, фамилия, имя и отчество Казьмина Дмитрия Ананиевича записана не одинаково. В конторе кладбища, в книге учета похороненных за 1943 год, фамилия все же прописана через букву «а», указана адрес и фамилия жены – сомнения нет.

В хуторе Рябовском, возле Дома культуры, большая памятна стела, на которой более четырех сот имен, погибших и пропавших без вести в Великую Отечественную войну, в том числе и Казьмин Дмитрий Ананиевич, его сын Николай и брат Максим Ананиевич.

Вечная слава героям!

 

4.1.1. Казьмина (Привалова) Екатерина Ивановна

 

Под вторым номером 4.1.1., за моим отцом, Казьминым Дмитрием Ананиевичем, пишется биография его жены Екатерины Ивановны, хотя она будет показана в родословной Казьминых по материнской линии. Но она прожила жизнь в другой, своей семье, семье мужа, с которым родят семерых детей под фамилией мужа. И потому подробная биография написана здесь.

В родословной по материнской линии останется только ссылка на эту подробную биографию и краткая биография основных фактов ее жизни. Так считаю более правильным для всех, кто будет описывать свое родословие, основываясь на сведениях данной родословной.

Моя мать, с девической фамилией Привалова, родилась в первый день зимы 1897 года в семье Приваловых Ивана Филипповича и Василисы Михеевны. Дочь родилась первым ребенком, и это стало поводом показного раздражения молодого родителя-казака Ивана, не довольного рождением первой дочери раньше казака. Но отец Филипп, тогда еще главный в большой семье, также круто и властно успокоил молодого мужа:

_- В светлый праздник святой Екатерины родилась дочь, и это определило ее имя.

Надел Приваловых землей был большим по объему обработки, для его возделывания требовалось много сил, а молодой матери Василисе первая дочь виделась как ее скорая помощница. Молодой отец стал ждать себе в помощники второго ребенка, сына-казака. На этом молодые родители успокоились, и стали ждать следующего пополнения семьи.

Двор Приваловых с прилежащими к нему садами и огородами был в самом центре хутора и рядом с Крутеньким яром.

Раннее детское и девичье воспитание Кати пройдет в основном возле матери, на приусадебном участке и в поле.

Вряд ли пути молодой Кати и юного Дмитрия Казьмина пересекались раньше возвращения не известного будущего жениха с Гражданской войны.

Историю знакомства, сватовства и свадьбы автор пропускает в этом рассказе и продолжает описывать жизнь Екатерины уже на окраине хутора, в Ольшанке, в семье мужа.

В первый месяц эта жизнь, в новой и совсем другой семье Казьминых, рядом с Дмитрием, еще ярко и пылко манило ее в неведуемую, счастливую жизнь. Бытовые заботы еще не захватили ее, Катя жила под крылышком Дмитрия, и ее, ласковой на первых днях, и, как потом окажется, доброй свекрови. После окончания масленицы, муж стал показывать ей их большое хозяйство во дворе, возле двора и даже вывозил ее на свой полевой надел, хотя весна еще не пришла с теплом, чтобы можно было там работать. Берегли невестку и свекровь с ее детьми, сами управлялись во дворе. Хотя все присматривались к ней, ревниво наблюдая за ее хваткой в разных мелочных поручениях. Никто ее не понукал, даже любимая сестра мужа Саня, которая, особо придирчиво и терпеливо поглядывала на Катю, боялась обидеть молчаливого, но строгого братушку, как она теперь ласково называла женатого Дмитрия. Вторая золовка Фекола и брат Максим знали свои обязанности во дворе, и еще ранними вечерами убегали на посиделки под видом срочной нужды. К тому же Максиму подходило время служить на срочной службе в Красной армии, а он уже выбрал себе невесту далековато, в Политове, он тоже был озабочен своими делами. А возраст Максима требовал жениться, да нельзя было идти раньше старшего брата.

Невестка Катя с благодарностью принимала доброе отношение к ней в новой семье и старалась угодить всем, и во всем. Внешне спокойной вела себя и признанная хозяйка большой семьи, маманя Мария, которая, в душе своей, продолжала тревожиться и ждать, явно погибших, мужа Анания и сынов Егора и Василия. И не хотела верить, что они не вернуться.

Незаметно Екатерина втянулась в домашние и полевые работы, чему она научилась у строгого родителя Ивана Филипповича. И от матери Василисы Михеевны уяснила свой удел казачки работать много, не ленясь и не досыпая, и также рожать детей в поле, как потом выдумают грубые и обидные за свою молодость, слова: без отрыва от производства.

К концу своей жизни, глядя на современных рожениц, уже бабушкой, Екатерина Ивановна не раз вспомнит свою судьбу рожать детей без единого дня отпуска. Даже в дни предродовых болезней, она хворала, не приостанавливая, посильных и часто тяжелых, работ. Не раз подумает: а почему это так устроен мир, что в нем главное предназначение женщин рожать, не считается такой же работой, не учитывается в таких документах как трудовая книжка

За первые, молодые, десять лет Екатерина родила и воспитала пятерых детей. Первого родила сына Николая в1923 году, второго сына Антона в 1925 года, далее родились дочери Клавдия в 1928 году, Зоя в 1929 году и Александра в 1931 года. Эти дети выросли, успели повзрослеть и пожить. А были еще два рождения, между Антоном и Клавдией в 1926 году и последнее рождение, в 1932 году.

Оба сына, Петя и Гена, которые, родившись и не прожив месяца, умерли. Гену, даже, не успели окрестить. Петю я не помню, а Гену помню в день похорон. Отец сделал ему маленький гробик, как коробочку, вырыл ему могилку под грушей, напротив сирени деда Андрея Тихоновича. Помню плачущую мать, и успокаивающего ее Дмитрия:

- Не надо плакать. Бог дал, бог прибрал.

А время года определялось по зеленым грушам на дереве. Но мы, дети, всякий раз, когда собирали созревшие груши под этим деревом, вспоминали его. Вот такая напряженная работа была у матери в хозяйстве, и мало кто подумал, вспоминая ее, какой большой материнский подвиг совершила великая труженица-женщина. За десять лет, со свадьбы до рождения последнего сына мать выносила, не прекращая работы, семерых детей. Без отрыва от работы! Только по этой причине двое мальчиков, а к двум умершим следует причислить и Антона, рождались слабыми.

И еще не известно, если бы не болезнь мужа Дмитрия в тридцатых годах, может, Екатерина б родила еще детей?

Воспитанием детей в семье Казьминых, кроме родителей, занимались подростки, сестры отца и наша бабушка Мария Васильевна, которую мы, дети называли всегда «бабушка» или «баба». Первенец Николай с раннего детства тяготел к материнской родне, к деду Ивану. Часто его уводили туда с ночевкой, да еще и не на одну ночь. Там его нянчила младшая сестра матери Александра или наша тетя Шура, 1915 года рождения. Деда по отцу, Анания, внуки никогда не видели.

В Анашкином дворе с детьми нянчилась младшая отцова сестра Александра, или наша тетя Саня, самая меньшая из сестер нашего отца. Но, по возрасту, уже занималась серьезными домашними работами. Дети Екатерины, как только сами могли держаться за юбку, чаще всего, были под постоянным надзором бабушки Марии Васильевны.

Несмотря на свое тяжелое раннее замужество, Екатерина считала двадцатые годы самыми счастливыми. Все складывалось хорошо: она с мужем, не говоря о свекрови, стали хозяйничать во дворе Анашкиных, женили и отделили Максима, выдали замуж и отделили сестер Дмитрия. Хозяйство Дмитрия вышло, по новому счету, в середняки. Семья уже стала думать о заведения лошадей. Без лошадей трудно было управляться в хозяйстве.

В хуторе советская общеобразовательная школа стала полной, начальной, четырех классной школой, которая стала учить всех мальчиков и девочек грамоте. Привлекали всех хуторян, особенно молодых, к обучению грамоте по программе ликбеза (ликвидации безграмотности). Правда, сама Екатерина, из-за постоянной занятости в работе, редко посещала занятия в вечерней школе, и потому успела только научиться расписываться «Кузьмина».

В начале коллективизации все взрослые Казьмины вступили в колхоз. Трудно было и матери уместить в голове понятие колхозной жизни, и расстаться с собственным делом, отвести на колхозный двор свое добро и скотину, в том числе и кормилицу- корову. Голова кружилась от мыслей, как можно было прокормить уже четверых детей, которые у нее были к этому времени, к началу 1930 года.

Головокружение, и не у нее одной, проходило бесконечно долго. Само сельское начальство не могло придумать, как правильно организовать колхоз в хуторе. Районные власти, спустив команду, казалось, не имели четкого представления как же организовать работу в колхозе. Но стали создавать детские сады для детей и общественное питание колхозников в поле. Напугало всех хуторян раскулачивание, выселение кулаков из собственных домов. Головы ломали не только казаки, но и их жены. Мать Екатерина прислушивалась к своей родне, и надеялась на отца Ивана Филипповича, бывшего тогда в активистах хутора. Отец Иван уговаривал ее с Дмитрием, и брат Никифор о том же писал из армии: вступайте в колхоз.

Но помнили казаки, как беспощадно проходило расказачивание их в 1919 году, слышали как их расстреливали, и видели сейчас, как выбрасывали детей на мороз раскулаченных хуторян. И были ретивые головы из семей кулаков, которые пускались в бега по стране, превращались в бандитов. Люто размежевались люди на бедных и богатых. Середняки метались между ними. Тогда и спохватилась верховная власть страны и спешно начала исправлять допущенные ошибки, строго указало местным властям. А власть на местах стала вынуждать хуторян на добровольно-принудительное вступление в колхоз.

Вступившие в колхоз, теперь колхозники, в том числе и Екатерина с Дмитрием, старались каждый день выходить на колхозные работы. И каждый старался быть поближе к своему добру, корове, быкам и имуществу, уведенных на общественный двор. Как тот же Дмитрий устанавливал на выгоне колхозные амбары, или работал на своих быках. Екатерина ушла работать дояркой на колхозную ферму, которая тогда разместилась на Низу хутора, на раскулаченном подворье Кузнецовых.

Красочную историю организации колхоза где-то рядом, в хуторе Гремячий Лог, показал великий писатель Михаил Шолохов. Любознательный потомок может и сам узнать из истории родного края о той ломке сознания простого человека.

На склоне своих лет, хочу высказать сравнения тех, родительских переживаний, в период перехода от той частной к общественной жизни. В сравнении с переходом моего поколения в девяностых годах, с теперешними нашими переживаниями при обратном, не менее убогом переходе. В девяностые годы, происходил переход то ли к более новой, то ли к старой жизни. Для меня, сейчас старого по годам, видится тот переход не лучшим в сравнении с нынешним. Люди не понимают нынешнего перехода. Совпал ли этот период с моей старостью, или я потерял равновесие в жизни от выдумки нынешних политиков при очередном переделе божеской собственности и справедливости.

Но в начале перехода к колхозной жизни, в личной тогдашней жизни Екатерины, случилась большая беда. У нее, тяжело и надолго, заболел муж Дмитрий, и она остается одна со свекровью и пятью малыми детьми. Да еще рожает седьмого, внутри живота голодного, ребенка! Только женщины того времени могли выдержать такое испытание!

Дмитрий, будучи в колхозном обозе с хлебом в поездке на элеватор железнодорожной станции Калач, простудился, и тяжело заболел. И, как бы, выключился из реальной жизни. Екатерина возила его к ближайшим и доступным докторам, которые были в бывших станицах Зотовской, Урюпинской и Вешенской, где врачи установили удручающий диагноз: Дмитрий не может работать длительное время. Ему требовался покой, даже такой, который может нарушиться от простого спора, не желательных воспоминаний и явных возражений, ограничивающих свободу его жизни. С мужем надо всегда соглашаться и исподволь предлагать что-либо, не спеша, делать. А кто же будет зарабатывать хлеб для стола!

Так уж, правильно ли, поняли рекомендации врачей его мать Мария Васильевна и жена Екатерина, но они надолго набрались терпения оберегать его покой. Внушалось это и близким и, нам, детям, которые были заняты своими детскими делами. Труднее было объясняться с посторонними взрослыми. Отец замкнулся сам в себя, ни с кем не общался и не выходил дальше своего подворья.

Труднее всех, пожалуй, стало жене, которая осталась одна, как основная кормилица семьи, даже, без совета любимого мужа. Она одна должна была поддерживать семью в трудной коллективной жизни колхоза, и смиренно погрузилась в колхозные и домашние тяжелые дела. Она стала безропотно нести эту ношу, перенося не справедливые окрики и выговоры колхозного начальства и, не менее уставшей, свекрови. Не хватало времени отдохнуть, хотя бы немного выспаться. Свою любовь к мужу Екатерина боялась потерять, вспугнуть не нужными, и даже тихими, разговорами. Как могла, терпеливо успокаивала детей, делясь с ними своим, не понятным им, горем. А дети оставались голодными, в ожидании краюшки хлеба от матери. Она же берегла, выдаваемый на работе, паек. Сама оставаясь голодной!.

Возвращаясь поздно вечерами, она хваталась за бесконечные домашние дела. Ложилась вздремнуть позже всех, и вставала раньше свекрови. Утром рано спешила что-то сделать дома, и успеть на молочно-тварную ферму.

К ее счастью через два года разросшийся в хуторе колхоз разделили на два колхоза. Теперь Екатерина работала дояркой на МТФ колхоза Власть советам, которая была организована на бывшем кулацком подворье Потаповых, а это не так уж близко от дома. Ни голове, ни ногам – ничему не было покоя сутками.

На первый год заболевания Дмитрия, у Екатерины рождается и умирает на первом месяце жизни последний, седьмой, ребенок.

Тот, 1933-й, год был голодным не только в Рябовке, но и во многих других областях страны. Ничего удивительного, что это повлияло на рождение слабого ребенка и раннюю болезнь ее мужа, от которой тогдашние врачи хутора и ближайших станиц не смогли его вылечить.

Екатерине тяжело и обидно до слез было переносить ворчания свекрови: муж больной, а она седьмого дитя родила.

На следующий год о Екатерине заговорили, как ударнице труда, в числе других колхозников. У нее оказалось максимальная выработка трудодней. Но беда была в том, что год был не урожайный, и на трудодни выдавали граммы хлеба. В семье хлеба не хватало, выручали заготовки с сада и огорода. На летнюю страду колхоз организовал детский сад, в который приняли старших из ребят Антона. В следующий год туда пойдет Зоя.. Старший сын Николай часто был на довольствие Приваловых. Антон иногда вечером, когда прибегал на ферму к матери, получал кружку парного молока вечерней дойки. Часто нас навещала тетя Саня, которая вышла замуж за Ивана Корнеевича Рябова, тракториста, и приносила гостинец, коржик хлеба. А, рано вечером младшие дети начинали ждать мать с работы, откуда она приносила им не тронутую пайку хлеба в восемьсот граммов.

Дети с ранней весны искали дары природы, огорода и сада, помогая там бабушке.

Но прошел трудный и голодный 1933 год, после которого пошли обещающие годы становления колхоза. В колхоз стала поступать сельхозтехника для возделывания земли и получения лучших урожаев зерновых культур. Пришли первые тракторы фордзоны, и вскоре прибыли колесные тракторы Сталинградского и Харьковского заводов, которые частично заменили тягловую силу лошадей и волов. Колхоз увереннее наращивал планы обработки земли под рожь и пшеницу. Вскоре, на базе совхоза, в Чищеватке, была создана Рябовская машинотракторная станция МТС для обслуживания колхозов сельскохозяйственными машинами. МТС обогатилась новыми марками тракторов, комбайнов и другой техники. Молодежь стала учиться новым специальностям трактористов, комбайнеров, механизаторов, и организаторов обработки земли и молочно-товарных ферм.

Хутор стал наполняться специалистами новых, престижных и заработных специальностей. Вскоре Рябовскую общеобразовательную школу стали дополнять пятым, шестым и седьмым классами, развертывая ее до начально-средней школы.

А у Екатерине Ивановны старший сын уже закончил первый класс.

Екатерина, в тридцатых годах своей жизни, опережала многих своих сверстниц многодетностью, безотказностью трудиться на любых, или, как говорили в колхозе, на разных работах. Она по-прежнему вырабатывала больше всех трудодней, за которые носила высокое звание ударницы труда, пока не подтвержденное никакой грамотой, которые в то время не выдавали. В хуторе ее называли уважительным именем Екатерина Ивановна, хотя по годам она еще не достигла и сорока лет.

Чернявая от природы и загорелая от солнца и не милосердных ветров, она не отказывалась от любой работы, ни с кем не ссорилась и, как говорили в хуторе, ни кому не переходила дорогу, стараясь уступить. Из-за неграмотности, преувеличенной скромности и застенчивости в выступлениях, не умения и не желания командовать другими. Она долго будет ходить в рядовых колхозницах, пока ее не заметят хуторяне и не изберут в депутаты сельского совета от беспартийного блока избирателей, на первых выборах по новой Конституции страны. В сельсовете займет скромное, не оплачиваемое место, считая и эту дополнительную для нее работу, нужной для всех.

В душе Екатерины Ивановны теплился маленький и тепленький огонек надежды на лучшее будущее.

В этом, 1937 году, родной брат мужа, Максим уговорил Дмитрия выйти на работу в его бригаду копнильщиком на комбайн. В этом же году в колхозе все лето работали и два ее старших сына, Николай и Антон. До этого ей все казалось, что на нее показывают пальцем за то, что ее муж не работает в колхозе – не спокойно было на душе.

Год был не обычно урожайный, правление колхоза выдало по несколько килограмм зерна на заработанные трудодни. Вся семья Екатерины Ивановны получила столько много зерна, что им засыпали все имеющие закрома. И, даже, насыпали ворохом на потолке хаты, на вольницу мышам. В семье Екатерины Ивановны наступил перелом с надеждой к лучшему времени.

Ведь, все годы и месяцы до этого нового урожая, перед созреванием хлебов, было очень голодно. Детей спасали созревающие вишни, они собирали всякую съедобную зелень, от чего животы их постоянно урчали и поносили.

Из первого обмолота людям выдали муку авансом в счет трудодней. Настроение колхозников сразу поднялось. С этого урожайного года хлеб в семье не переводился.

Екатерину Ивановну радовала перемена к лучшему в здоровье Дмитрия, особенно, когда он в следующий сезон уборки зерновых, в 1938 году, снова пошел на комбайн к Максиму, а осенью остался работать в тракторной бригаде. И после этого стал работать постоянно и, даже, в зимнее время. Но родне пришлось проследить, чтобы его не назначали на тяжелые физические работы.

Тридцатые годы заканчивались для Екатерины Ивановны спокойными, и, казалось, счастливыми годами. Уравновесилось взаимные отношения с мужем, который тихо признал ее авторитет не только в колхозных делах, но и в семье. В отношениях с маманей, Марией Васильевной. Сама же сноха ни малейшим поводом не показывала занятия своего высокого общественного положения, и соглашалась со свекровью в том, что кто везет, того и нагружают дополнительной работой. И свекровь видела, что сноха из последних сил старается помочь ей во дворе, и уже сама хотела, скорее, освободить ее от дневной работы, и дать ей возможность чуть пораньше, наконец, лечь в постель и отдохнуть. Видела, что сноха продолжала с любовью заботиться о детях и муже. Дети ее значительно подросли. Старшие ребята ходили в старшие классы. Уже и двое старших девчат ходили в школу, и младшая дочь Шура пойдет в первый класс только через два года. И все они уже помогали бабушке на приусадебном участке, а летом и в колхозе.

Екатерина, как и муж и свекровь, видела, что в нынешней жизни безграмотным оставаться нельзя. Нужно было осваивать новые профессии и, чтобы попасть в новые профессиональные учебные заведения, непременно надо было закончить хуторскую неполно-среднюю школу. Екатерина понимала, что и она дальше звеньевой в колхозной бригаде, ничего уже не сможет видеть. А самой учиться было поздно и жизнь ей этого не позволит – остается только учить детей. Да и тут ей отведена роль попечителя, сама уже и подсказать ничего не могла.

Скоро ребята закончат семилетку, а дальше как, где их учить? Как учить – это явно не ее дело. Вон сестра Александра Ивановна, после семилетки выбрала себе будущую профессию педагога, сейчас заканчивает Урюпинское педагогическое училище, и скора сама будет обучать в хуторах грамоте детей.

Екатерина Ивановна понимала, что учат теперь бесплатно. Нужно только думать, как одеть, обуть, где жить пристроить, если общежитие не будет. Первое дело, поговорить надо с сестрой Дусей. Она в райцентре, в станице Усть-Бузулукской живет и работает. Там, в райцентре, средняя школа, восьмой, девятый и десятый классы.

Екатерине казалось, что все тяжелое осталось позади. В 1936 году она похоронила родную мать Василису Михеевну, которая на трудной крестьянской работе, простудившись, заболела чахоткой. В тяжкие голодные годы не могла противостоять болезни. Первая дочь Михеевны, Екатерина, именно от нее переняла трудолюбивый характер.

Теперь Екатерина сама сгорала на колхозных полях и огородах, как и в двадцатые годы на частных владениях Анашкиных.

Екатерину Ивановну освободили от работы дояркой на молочно-товарной ферме. Теперь она возглавляла звенья на ответственных участках колхозной работы. Уже не первый год она возглавляет звено женщин на заготовке сена. Как будто вдруг оказалось, что лучше ее никто не может вершить скирды сена. Ее единогласно просят лезть на скирд, ибо никто в звене не может так ловко подхватывать вилами сено на скирду. Аккуратно и правильно раскладывать его и, особенно, делать покатый верх скирда.

- Нашли бабы, придурки, нашли умного и умелого вершителя скирда, чтобы подхватывать тяжелые навильники, и кидать подальше и повыше. Хитрят подружки, не желая браться за эту тяжелую работу! – Скажет сестра Татьяна Ивановна, выслушав Екатерину при встрече. – Скажешь, и на прицепы весной тебя занесло по твоему умению? Мужа-казака спасала от тяжелой работы! Тебя все уважают: подошла бы к Тибирькову, соседу, он же бригадир теперь. Мог бы и он найти тебе более легкую работу!

Катька, так ее называла родная сестра Татьяна, никогда не могла для себя найти более легкую работу – в первую очередь для других старается.

Екатерина Ивановна в качестве звеньевой и разнорабочей побывала на всех сельскохозяйственных работах, связанных с участками всех подразделений колхоза: в поле на выращивание зерновых и технических культур, на огородах и садах. При этом принимала постоянное круглогодичное участия, начиная с весны и кончая глубокой зимою до следующей весны. Зимой участвовала в работах по снегозадержанию на полях. Ранней весной на вспашке под яровые культуры, и в весеннем посеве. После всходов, при подрастании зерновых и овощных культур, Екатерина Ивановна была на прополке и отлавливании жука-черепашки, вредителя зерна. Обязательно на заготовках сена с копнением и скирдованием высохшей травы. При подготовке полевых станов, токов и, непосредственном, участии в уборочной компаниях хлебов, овощей и прочих культур до глубокой осени. Трудно перечислить все работы, а еще труднее выполнять их. Работать приходиться, практически, ежедневно, и почти в любую погоду.

Не большая передышка была в зимнее время, не считая обязательных работ по сортировки и подготовки семян к весеннему севу, не считая вынужденных поездок. Зимой, в непроглядную метель и крепкий мороз. Осенью – в грязь, когда ехать куда-то и за чем-то, бывает, кричи, как надо. За кормом проголодавшей скотине, проклиная колхозного животновода, не предусмотревшего подвоз кормов в благоприятное время. Везти хлеб не на близкий элеватор, за сотню километров, на быках – за трое суток не обернешься, ругая все начальство от председателя колхоза до райкома, и выше.

Участвовала со своим звеном в выращивании табака, для чего засеяли большой клин поля возле Верхнего пруда, и замучились поливать всходы до ожидаемых дождей, возя воду на быках маленькой бочкой. Но скоро убедились, что для выращивания простого табака нужна более серьезная методика и агротехника его возделывания. Нужна была вода, которой в наших прихоперских степях было, явно, не достаточно.

Но опережал соседний колхоз имени Сталина, где трудилась сестра Татьяна. Колхоз еще несколько лет мучился, выращивая табак, пока этот вид продукции был снят с плана нашего хутора. В стране были созданы специализированные высокоорганизованные хозяйства по обеспечению табачных фабрик продукцией табака.

А Екатерина Ивановна думала: зачкм его выращивать. Именно, он, табак, стал виной ослабления здоровья ее мужа Митрия. Так курить, как Митрий – не выдержит Филоновская заводская труба!

Екатерина Ивановна много сил отдала в создании колхозной птицефермы. Для фермы отвели место в центре колхоза, у амбаров, возле Щепеткова сада. Оттуда, дескать, летом вывозить птицу ближе к скошенным полям.

На ферме ее назначили на высокую должность заведующей птицефермой, и определили весьма малый рабочий штат в две единицы. На этом рабочем месте приходилось заниматься весьма примитивным сельским трудом.

Никаких серьезных и грандиозных планов у нее не было. За канцелярским столом, как в правлении колхоза, не сидела, хотя часто была членом правления колхоза. Она из грамотности знала только буквы и умела только расписываться в нужных бумагах, составленными более грамотными людьми. По правде сказать, у этих грамотных людей было еще не законченное начальное образование, не больше трех классов. Надо сказать, что Екатерину Ивановну никто не обманывал, да она могла и проверить счета по серьезным делам. Хотя колхоз и развивался, прирастал техникой, квалифицированных кадров в хуторе было еще не достаточно. На своем месте Екатерина Ивановна знала свое дело выводить под наседками цыплят, выращивать из цыплят курей, и сдавать на склад продукцию.

До начала войны жизнь в семье Казьминых все было благополучно: дома хозяйничала свекровь, Дмитрий и Екатерина работали в колхозе, дети учились в школе. Николай после окончания семилетки поехал поступать в школу фабрично-заводского обучения для получения рабочей квалификации в областном городе Сталинграде, Антон поступил в районную десятилетку, девчата Клавдия, Зоя и Шура ходили в хуторскую семилетнюю школу.

Успехи детей мать встречала с радостью: дети со временем выучатся и получат хорошие специальности. Пути в самостоятельную жизнь перед ними открывались. В семье был достаток всего необходимого, продуктов и одежды, хватало. О голоде тридцатых годов стали забывать. Оставались только заботы о детях.

Но 21 июня 1941 года грянула война, на страну вероломно напала фашистская Германия. Жизнь в семье Екатерины Ивановны стала разрушаться. Сразу появилась тревога за сынов, года которых походили к призывному возрасту.

Наши войска вели тяжелые бои, оставляя западные территории, из которых стали прибывать беженцы, и тревожить хуторян. В хуторе и колхозе наступили тревожные дни. На войну ушли все мужчины, мобилизовали и отправили на войну лучших лошадей, не давно полученные в МТС, автомашины вместе с шоферами. Фронту требовались продовольствие и многое другое из колхоза. Личные подворья обложили дополнительными налогами, такими как обязательную сдачу свиной кожи для нужд в армейской обуви. Ввели денежный налог на каждое дерево сада, началась подписка на государственный заем и тому подобные повинности.

Перед уборкой урожая 1942 года объявили эвакуацию всего района: враг подходил к Дону. На восток, к Волге, отправили все исправленные трактора и комбайны. Райвоенкомат срочно собрал всех допризывников, и отправили на восток. Колхозы района угоняли весь скот к Волге. Решался вопрос с хлебом, засыпанным в общественную клуню: сжечь или раздать. В начале эвакуации, на краткое время, приостановились работы в колхозе.

Сразу и заметно стала убывать семья Екатерины Ивановны. Николая уже как год не было, он поступил в профессиональное училище в городе Сталинград. Вскоре Николай прислал из Сталинграда посылку со своими вещами, с запиской, что он призывается городским военкоматом. Летом 1942 года сына Антона отправили на колхозной подводе, в составе команды допризывников, в Камышинский военкомат. Муж Дмитрий Ананиевич погнал колхозный скот туда же, на восток. Екатерина со свекровью наспех собрали их.

Только теперь оставшиеся матери, Екатерина и Мария Васильевна, почувствовали, что своих родных они могут потерять навсегда. И что же теперь с ними будет? Но утешала слабая надежда, что они не одни в хуторе остались в таком же положении и с такими же бедами. Извещения военкомата о гибели хуторян, похоронки, как их стали называть по всей стране, уже появились в Рябовском.

Но жизнь в хуторе и колхозе продолжалась. На место ушедших встали старые и малые. В основном, трудоспособные женщины и старики.

Нашлась замена ушедшим на защиту Родины председателям сельсовета, колхоза и бригадирам. Пусть они будут временные, но они исполнят свой долг, поддержат власть в хуторе в тяжелый час для него. В хуторе стали появляться выбывшие из строя действующей армии инвалиды войны, способные трудиться, хотя бы и с усилием.

На второй год войны председателем колхоза станет криушинский хохол Дорохов, с изуродованными войной руками. Зоотехником станет политовский казак Филиппов, с искалеченной ногой. Место бухгалтера правления колхоза займет ольшанский Степан Лукич Зоткин, на деревянной култышке ноги. Последние двое вернулись с войны с костылями, но вполне оправдывали занятые руководящие места в колхозе.

Нашлось дело и для детей и школьников.

Повысился спрос и с депутата сельского совета Казьминой Екатерины Ивановны, избранной на выборах 5 декабря 1937 года и бессменно работавшей на этой, бесплатной, должности до следующих послевоенных выборов, до января 1947 года. Она, хотя и беспартийная, но чрезвычайно сознательная и добросовестная, битая плетками белыми казаками еще в гражданскую войну. Ударница колхозного труда, теперь стала пользоваться авторитетом в хуторе. На нее взвалили самый трудный участок работы сборщика не только местных налогов, но и сбор денежных средств, в помощь Красной армии, по добровольно-принудительным подпискам на государственный заем.

Издевалась над ней, родная, любящая и языкастая сестра Татьяна, вспоминая потом трудные и голодные годы войны:

- Надо же было обегать весь хутор, выпрашивая рубли, которых у многих и не было. А, наша Катька, придет к бабе-вдове поздним вечером, когда уже надо было ложиться спать, и обе расплачутся. Ты, говорит наша сборщица, продай хоть одну курицу, у тебя ж их, аж, три бегает по двору, да, хоть, немного погаси долг. А потом, она же у нас и членом правления своего колхоза, сознательная, была, договаривается, чтобы колхоз заплатил за должницу в счет трудодней. Кто везет, того и погоняют! И правильно, что ее наградили после Победы медалью За доблестный труд.

Еще в начале войны, звеньевой Екатерине Ивановне доверили должность заведующей птице товарной фермой. И так получилось, что при эвакуации района про ферму как бы забыли, или не до нее было. Да и поголовье птиц было не велико. К тому же частично их раздали, тому же прифронтовому военному госпиталю, который размещался в хуторе. Оставшуюся птицу пустили на развод, то есть на воспроизводство фермы, после того как весь скот угнали на восток. Новый председатель колхоза, назначенный районными властями из числа вернувшихся сельчан из армии по серьезному ранению, товарищ Дорохов, хотел отшутиться: вот мы с ПТФ и начнем восстановление колхозного хозяйства.

Но, кроме ПТФ, в колхозе всякой мелочи оставалось много. Главное, оставались люди, и все это надо было сохранять. Хотя совсем не ясно было, удержат ли наши войска немца по Дону. И что дальше будет, никто не знал, а всякие, не патриотичные разговоры, начальство пресекало. А пока по немного выписывали яйца и птичье мясо проходившим войскам, в госпиталь для раненых.

Одно лето новый животновод надумал отвести курей в поле, ближе к злаковым, скошенным, хлебам.

Повозились с ними в тяжелый год, когда курей осталось настолько мало, что председатель принял решение поселить их на подворье у Казьминых. Тут Екатерина Ивановна помучилась с птицей, неудержимой в хлевах. Куры разгребли все крыши сараев.

-  Ну, активистка, глупая Катерина, что ж ты наделала! – возмущалась свекровь. – И где ж наш хозяин? – Вспоминала она своего первенца, и тут же молилась за всех.

А невестка, думая и о муже, и о сынах, старалась оправдать доверие председателя колхоза, вытягивала из беды, вместе с другими бабами, обнищавший колхоз.

Вернувшегося из эвакуации Антона мать доучила в десятилетке райцентра. В начале лета отправила на фронт. Хорошо, что он аккуратно пишет письма, а Николай молчит с осени сорок второго года.

И вдруг беда, осенью 1943 года. Почтальон и ей приносит, потрясающую душу, страшную похоронку: в госпитале умер муж, любимый Митя, отец пятерых детей. И тут же, в следующие дни, почтальон обрадовал, но только на мгновение, принесла письмо из госпиталя от него. Почтальонша тут же, на спуске с Большой горы, где встретились, прочитала. Вспыхнувшая надежда, тут же рвануло за сердце. От имени мужа писала медсестра, Дмитрий Ананиевич диктовал слова прощания с родными. Рухнула надежда на божью милость, несмотря на ежедневную просьбу ее поздними вечерами перед сном, в суетливое утро и в минутную, дневную, передышку. Екатерина Ивановна, бесстрашный и надежный борец за общее счастье, стала бояться почтальона. Теперь она почувствовала и боль свекрови, терявшую последних сынов.??????

Но надежда оставалась, война оставила ее многим, даже, под не менее скорбными словами пропал без вести, во многих дворах были погибшие и пропавшие без вести. Свекровь Мария Васильевна и ее невестки Екатерина и Евдокия, жена Максима, ждали своих сынов и мужей до конца войны, и, потом, до конца своей жизни, надеясь, что чудо свершиться. У Татьяны пропал без вести муж Григорий Захарович.

Правда, анашкиным скоро не много повезло: через полтора года из госпиталя вернулся Антон. На костылях, но насовсем – и в этом была радость, что остался жив. Хотя Антон и списанный из рядов советской армии, но годный на трудовом фронте. После небольшого отдыха мать помогла ему устроиться на работу помощником в бухгалтерию колхоза. Теперь в семье будут работать трое. Уже полтора года закончила семилетку старшая из сестер Клавдия, и тоже теперь работала в колхозе.

Но тревожной была эта радость. Все дети поняли вкус учебы и хотели продолжать учиться до получения нужных специальностей, которых в стране появлялось все больше. Зоя осенью 1944 года поехала в райцентр учиться в восьмой класс, где над ней взяла опеку сестра Евдокия Ивановна. Шура пошла в пятый класс Рябовской школы. Пока мать не представляла себе, где им учиться. Об этом думало государство, а дети сами выбирали.

Дети ее приняли советскую власть такой, какой им представляли учителя и местные власти. Они-то и уверовали в светлое будущее. При неграмотных родителях они не только слышали, но и видели свою родину так, как о ней писали в учебниках. А родители не только кормили, одевали, как могли, но и помогали учиться своей настойчивой требовательностью. Они понимали, что не грамотным достается удел тяжкого физического труда. И дети видели, каждый по-своему, свое будущее, и сами уже пробовали работать. Но для них эта работа было желанием быстрее постичь родительские умения, и стать взрослыми. Это была работа, не требующая умственного напряжения, работа была продолжением практической учебы.

Старший брат Николай быстро схватывал в каждом деле за родителями их умения. А в школе с первых дней не понял значения учебы, ленился. С приходом из школы забрасывал учебники, не думая о домашних школьных заданиях, и спешил к родителям. И быстро усвоил наставления родителей поменьше бездельничать, больше работать. Николай хотел бы поиграть, да родители поощряли игру только после выполнения домашнего учебного задания. Николай предпочитал трудные учебники простым родительским делам. Ему хотелось скорее стать казаком-мужчиной. Может быть, родители видели это, но заставить его после школы еще учиться, не могли. В шестом классе Николай остался на второй год, и оказался в одном классе с Антоном. А Тошка, эгоист и задавала, у которого с учебой было лучше, не давал ему списывать сделанные задания. Мать видела это, но не могла подсказать и Тошке, чтобы он помог Коле. Да самолюбивый Коля и не принял бы его помощи. Мать прощала и младшему, видя, как тот терпеливо сидит за учебниками и, даже, не соблазняется игрой. Прощала и Коле, когда старший сын ворчал на решения матери или бабушки послать его к Титову колодцу за питьевой водой, когда Тошка бездельничал, по его мнению, с книжкой в руках. А мог бы и сбегать, когда брат был и так при школьном деле.

Так старший брат и решил после седьмого класса ехать в Сталинград приобретать рабочую профессию слесаря-монтажника. Отец тогда болел, да и не грамотный был, чтобы подсказать или потребовать нормально учиться. Ведь, Николай был сообразительнее Тошки, но только у станка понял, что нужно учиться, и что он способен учиться дальше. Об этом он написал родителям перед отправкой на фронт.

Вот и Клава еле-еле тянулась в школе, но тоже решила идти учиться в Урюпинское педагогическое училище. А Зоя сразу стала проситься в восьмой класс в Бузулук, под крылышко доброй тети Дуси, сестры матери, и теперь уже учиться.

Дети теперь сами определяли свою будущую жизнь. Екатерину Ивановну беспокоила будущая судьба их, молясь, каждый час и каждую минуту Богу за благополучие семьи. Так переняла божеские наставления от своих родителей, не слушая хуторских атеиств. А этот пятый десяток покажется ей еще труднее сорокового. Пережила тяжелые военные годы, только теперь с большими потерями не только в своей семье, но и в семьях всех Казьминых и Приваловых.

В 1947 году состоялись первые выборы после войны, и Екатерина Ивановна освободилась от обязанностей депутата сельсовета, на ее место избирались молодые и грамотные. Она свою работу выполнила, помогла своим простым крестьянским трудом руководителям хутора организовать колхоз и провести его через войну, сохранив, не совсем понятный, замысел коллективного хозяйства, но прошла с ним через трудные годы. Но и теперь работы у нее не уменьшилось. Каждый день вставай и иди работать в родном колхозе, не забывая о многих домашних делах. Ни она, ни кто-либо из родных или посторонних не вспомнили про пятидесятый год ее жизни, да это было не принято в жизни старших.

А в хуторе вряд ли кто отмечал дни рождения. Хуторяне, даже, не всегда вспоминали о них. Более того, многие забыли про свои дни рождения. Свой день рождения Екатерина Ивановна помнила по дню Введения в храм святой Богородицы. У большинства колхозников не было в семьях паспортов и свидетельств о рождениях.

И хорошо, что государство заботилось об образовании детей. Антон не много помог семье, работая в колхозе, и, дождавшись нового учебного года в институтах, уехал учиться в Москву. Там его приняли в институт инженеров связи. Зоя продолжала учиться в девятом классе в райцентре, Шура заканчивала седьмой класс. В хуторе, в колхозе работали Клавдия с матерью.

Через год, летом в 1946 году, приехал Антон в отпуск и увез с собой Зою, чтобы оформить ее на учебу в Московский нефтяной техникум. Окзалось, что институте и в техникуме студентам давали небольшую стипендию и продовольственные карточки. Впроголодь, но на небольшие деньги, имея продовольственную карточку, студентам можно было жить.

1947 год был особенно голодный для большинства хуторян. Кто из хуторян мог, специально ездили, группируясь, друг с другом, в вешенский лес Дубраву собирать желуди. Из этих желудей, с малюсенькой толикой муки, пекли оладья. Такие грубые оладья, насыщенные питательными дарами природы, особенно, были съедобными при употреблении их с кислым молоком (простоквашей). Люди выжили и благодаря наличию на подворье коровы, которые не только пахали при отсутствии волов, но и давали молоко. В хуторе говорили: у всех людей, у которых не было нормального хлеба, внутренности продубились, как это бывает с кожей животных, выделываемой скорняком. Выжить хуторянам помогли и небывалый урожай тыкв в летний сезон 1944 года. Екатерина Ивановна оставалась богатой, имея корову и осенний запас желудей.

Еще в 1946 году Екатерина Ивановна получила из Министерства Обороны официальный ответ на запрос о судьбе старшего сына. Ефрейтор Казьмин Николай Дмитриевич, стрелок 80-го гвардейского стрелкового полка погиб в бою 28 февраля 1942 года и похоронен в хуторе Папоротный Хадыженского района на Кубани. Надежда на возвращение сына теперь не оставалось. Но еще долго мать оплакивала его. В тайне надеялась на чудо, молясь Богу, но чудо не приходило.

Подумав о том, что ей не с кем будет оставаться на старости лет, да и сейчас тяжело, мать не отпустила дочь Клавдию на учебу в Урюпинск в педагогическое училище, а устроила учеником в местную швейную мастерскую. И, чтобы помочь ей быстрее освоить новую рабочую специальность, уговорила, хорошего в хуторе, портного дать Клавдии несколько практических уроков кройки и шитья, пообещав мастеру отдать в качестве платы за услугу последнюю овцу. Работа швеей в мастерской дочери понравилась, ее там хорошо и доброжелательно приняли в рабочем коллективе, и дочь осталась с матерью в хуторе.

На смену Клавдии в колхоз вышла на работу младшая дочь Шура, закончив школу-семилетку.

В колхозе возрождалась молочно-товарная ферма, и Екатерину Ивановну направляют на этот важный участок.

В 1947 году, после денежной реформы в стране, жизнь Екатерины Ивановны, у которой за военные годы денег не накопилось, никак не изменилась, кроме надежды на лучшие перемены в будущим. Хуторян перестал мучить постоянный голод, дела в колхозе стали улучшаться. Возвращались казаки старших возрастов, уцелевших на войне, а также молодые, получившие тяжелые ранения. Хутор заметно повеселел, на машинотракторную станцию стали пребывать техника. Но трудиться на тех же тракторных прицепах были не слаще работы на бычьей упряжке.

Летом 1947 года в отпуск приехала целая бригада из Москвы, Антон и Зоя с подружкой. Зоя увлекла за собой однокурсницу по техникуму Сару, у которой никого не осталось после войны из родственников. Подружки не к кому было ехать на летние каникулы.

Это повысило настроение матери Екатерины Ивановны, хотя и прибавило забот. У Антона нога совсем согнулась в колени, он ходил на костылях, но сразу же подключился помогать в домашнем хозяйстве. Зоя с Сарой помогали на огородах, садах и на подворье. Да еще иногда бегали занять пораньше очередь за хлебом в магазин сельпо, где понемногу стали его продавать. Не сразу появился хлеб вдоволь в хуторе хлеборобов, его продавали в ограниченном количестве. А столичные студенты уже привыкли в городе покупать хлеб каждый день.

Екатерина Ивановна трудилась от зори до зари в буквальном смысле. Только теперь ее согревали собравшиеся дети и, не отдавая себе отчет, в душе праздновала свое пятидесятилетие, хотя сама она, казалось, и не вспоминала о нем, которое должно было наступить поздней осенью, в начале зимы. Не напомнили ей об этом событии и более грамотные, не внимательные, дети.

Такими праздниками, как этим летом, она будет наслаждаться и каждый раз, когда приезжали и гостили брат Никифор Иванович с женой или сестра Евдокия Ивановна и многочисленная родня Приваловых и Казьминых. Свой фотограф, сестра Дуся, оставляла на память свои замечательные фотографии, которые всякий раз потом вызывали гордость и радость за такую, богатую духом, большую родню.

Но гости разъезжались, и Екатерина Ивановна оставалась со своими печалями и трудными заботами и проблемами.

Вот наступило время выходить замуж Клавдии: неожиданно у нее появился жених. Ее заприметил где-то, возможно, на базаре, недавно прибывший с войны, Лутков Роман Васильевич. Правда, он был на много постарше дочери Клавдии, но еще молодой человек, тракторист, очень хозяйственный и религиозный. Это последнее обстоятельство сильно отличало его от сверстников дочери, и говорило о высокой духовности и порядочности. Правда, Клоня, вспыхнула на разницу лет. Но, видно, рассудила и поняла, что ее, более молодые женихи, остались там, на проклятой войне.

В 1948 году Екатерина Ивановна женила старшую дочь Клавдию и приняла в дом зятя. Роман и Клавдия зарегистрировали брак в книге государственных записей, и стали готовиться к венчанию. Екатерина Ивановна решала семейную проблему молодоженов. Надо было создавать уют для новобрачных. Постаревшая свекровь Мария Васильевна Казьмина еще раньше, в голодный год после войны, ушла к своей младшей дочери Рябовой Александре Ананиевне. Та жила со своей семьей, мужем и двумя детьми, через одно поместье, почти рядом.

Зять Роман в первое время присматривался к обстановке в семье, и, вскоре, решил отделиться с Клавдией от тещи с детьми.

И правильно сделали молодожены. А то, ведь, в семье Екатерины Ивановны не прекращались горе и беды. Поначалу жили все вместе, мать с Шурой и молодожены. Первые роды Клавдии прошли в горнице с приглашенной повитухой, то ли врача в хуторе не было, то ли муж Роман так решил, а, может, и не успевали. В хуторе роженица работает до последней минуты. Успели довести до кровати в горницу, дочь Александра побежала за повитухой, мать суетилась вокруг Клавдии, зять читал молитву Богу в хате.

Родившаяся дочь прожила недолго, на третий день умерла. После этого молодожены, наверное, по настоянию религиозного Романа, окончательно решили отделиться.

Зять плотно забил дверь между хатой и горницей, врубил входную дверь с восточной стороны дома, приделав не большой коридорчик и с не высокими ступеньками. В полученной таким переделом тесной комнате, рядом с горницей, поставил настоящую русскую печь, в которой можно было готовить горячую еду и даже выпекать хлеб. Получилась маленькая двухкомнатная квартира для молодой семьи, а теща с дочерью остались в хате с чуланом.

После этого события младшая дочь уехала учиться на садовода в двухгодичную областную школу, по окончании которой ее забрал к себе Антон, уже получивший специальность инженера и работавший на стройках социализма. И осталась мать Екатерина одна в своей хате с чуланом. Отлетевшие дети будут приезжать к ней в гости и входить в хату через привычные двери, думала мать. А сама Екатерина Ивановна, с рожденья привыкшая к большой и шумной семье, как говориться в одночасье, почувствует в душе себя совсем одинокой, но на деле была занятой с утра до вечера, особенно, при появившихся внуках. Надежды ее доживать с одной из дочерей не оправдались. В семье Клавдии ведущую роль во всем Анашкином подворье занял, во всем самостоятельный, казак Роман. И стала не понравившаяся теща смотреть на зятя Романа, как раньше смотрела на свекровь, так же, во всем угождая, не чувствуя от него теплоты, необходимой в старости.

Екатерина Ивановна стала жить для детей и внуков, как это было у большинства родителей. Возраст ее подходил к пенсионным годам. В колхозе появились молодые и крепкие силы, и большой нужды в ее ослабевших руках никто не нуждался. Вместо привычных быков и лошадей стало все больше и больше машин. Да, вскоре, в 1957 году, все колхозы хутора Рябовского, и хуторов всего сельского совета, будут преобразованы в крупное государственное советское хозяйство, совхоз «Дальний». И Екатерина Ивановна, которой никто не подсказал написать заявление о зачислении на работу в совхоз, так и останется колхозницей без пенсии. Но у нее оставались большой сад и огород, откуда можно было получить продукты питания. Надежной помощи от детей, пока они не определились на новом месте жительства, не ожидалось.

- А у соседа, не очень-то усердно работавшего и в колхозе, теперь и поместье, и пенсия приличная. Везет же лодырям и пронырам! – будет пояснять бывшим колхозникам сестра Татьяна Ивановна, которая сама, также, осталась без пенсии.

Не только Екатерина Ивановна, но и многие колхозники, уже по старости не вышедшие на работы в совхозе, остались без пенсии.

С высоты своих лет автор этой книги считает уместным сказать о большом минусе колхозного строительства при социализме – вот это оставление старых людей, бывших кормилиц страны Советов, без пенсии. Но не хочется высказываться, как не компетентному человеку, по этому вопросу. Когда-то и кем-то будут проанализированы достоинства и недостатки прошлого социализма в нашей стране.

Вскоре у Екатерины Ивановны появились внучка и внук, Надя и Вася, она стала бабушкой, и надо было за ними смотреть и нянчить, когда оба родителя работали, Роман в колхозе на тракторе, а Клавдия в швейной мастерской. Тут уж Екатерина Ивановна перестала ходить на работы, к тому же у нее заканчивался шестой десяток лет.

В хуторе подросли и выучились новые и молодые кадры, которые окончательно заменили все посты правления, и рабочие места совхоза и сельсовета. У новой власти появились серьезные задачи. Подросла и новая смена, про Екатерину Ивановну стали забывать.

Екатерина Ивановна, как и ее подруги-равестники, остались в покое. Но так в жизни не бывает. Простой человек, оставленный наедине сам с собою, думает не только о себе, но и о своих детях и внуках, принимая на себя все их радости и беды. Со стороны казалось, что труженица пришла к рубежу, с которого началась счастливая жизнь. Дети устроены, и первые родные внуки, пятилетняя Надя и четырех летний Вася, вот они рядом, за забитой дверью в горнице. Самой ничего не надо, кроме покоя – а его-то и не наступило, Беспокойство за всех не оставляло ее ни на мгновенье.

Неожиданно для матери и бабушки случилась очередная беда. Осенью этого года умирает дочь Клавдия, ее надежда на спокойную старость.

И не одна она, мать, переживала это большое горе.

Это событие было резким поворотом в ее жизни, она оказалась совсем одинокой в родной хате и хуторе. Ни о каком намеке на каком-то отдыхе более не виделось впереди, а чувствовалась темная, не ведомая, преграда, то ли пропасть, то ли темный лес.

Но жизнь не давала ей времени на обдумывание своей судьбы. Дочь оставила ей заботу о внучке и внука, хотя своевольный религиозный зять, со своими взглядами на жизнь, даже думать ей о какой-то помощи внучатым детям не позволил. Возможно, думала она спустя время, зять считал ее не достаточно религиозной, в ее родне было много атеистов и коммунистов.?????

С раннего детства Роману досталась не легкая судьба. Его отца раскулачили, все имущество отобрали, ему пришлось за родителей растить своих младших братьев и воспитывать. На войне Роману тоже не повезло, он попал в плен, претерпел голод и холод, и всякие трудности. Но большим оскорблением подвергся при возвращении из плена после войны, на родной земле подвергся большим оскорблениям и ущемлению. И вот теперь потерял горячо любимую жену, осиротившей двух детей.?????

Однако, надо было доживать с зятем в одном дворе, на виду друг у друга, и она стала помогать внукам без каких-либо слов и намеков. Помогала,чем могла, боясь его не одобрения и окриков, а порой и не заслуженной жестокости. Но, понимала она, что и зятю было трудно одному. Он сразу перешел на другую работу, оставив не нормированную работу на тракторе молодым трактористам, а сам стал работать в центральных мастерских совхоза, и только в дневную смену. Екатерина Ивановна окончательно, даже в мыслях, теперь перестала думать о какой-либо работе, кроме личного сада и огорода и ухода за сиротами. А зять постепенно, не собираясь жениться, старался успевать везде сам, обращаясь ней в крайних случаях. Для ее характера и мировоззрения такая жизнь стала душевно тяжелой.

Постепенно Екатерина Ивановна вошла в свою старческую жизнь. Ей оформили маленькую пенсию за умершую дочь, так как за погибшего сына не было положено, а за мужа Дмитрия пенсию получала его мать Мария Васильевна. За погибшего сына пенсия тоже была не положена, так как он не был кормильцем матери. Отлетевшие дети слабо помогали ей, но сама успевала посылать им посылки из своего не богатого имущества и урожая с сада и огорода, радуясь своей скромной возможности. Радовалась, когда дети приезжали ее проведать.

 

Вскоре дети стали создавать свои семьи, и приглашать ее в гости. Но прежде она побывала у сына Антона на Кавказе.

Сын встретил ее на автовокзале, и очень скоро подвел ее к дому, в котором жила его молодая семья. По дороге сын рассказывал о городе Ставрополе, и было интересно услышать о том, что город основан почти двести лет назад Хоперскими казаками, прибывшие сюда по указу царицы Екатерины Второй. Но не представляла она историю того времени и нынешнюю географию размещения города, только как все далекое, за тысячу километров от хутора Рябовского. Для нее путь к сыну представлялся длинным, со многими пересадками, сложными и утомительными, – трудно будет потом вспоминать.

Невестку свою, Иру, и внука Борю, она уже знала с тех пор, как сын с семьей приезжал три года назад в Рябовку. В семье сына приняли тепло и хорошо, но все было тревожно и стеснительно, не привычно и чуждо, не родным, как в хуторе. В хуторе все было своим, ласкающим глаза: и всякая вещь в хате, и двор, и его живность, отвечающая ей без слов, и, даже, камни на тропинках. Как много было своего кругом тебя! А здесь, несмотря ни на приветливую встречу и прием, ни на интерес увидеть и познать, как живут твои родные в городе, на душе не спокойно. Приходиться настраивать себя на то, что все хорошо, ведь, это так. И не знаешь, чего и как сказать, чтобы тебя поняли, и стесняешься, как маленькая девочка.

Комната, в которой жила семья сына, была просторной, в ней стояли кровать родителей внука, передвижная кроватка Бори, шкаф для одежды и диван, на котором отвели место для отдыха гостье. И много свободного места, на котором уже разместился большой круглый стол, и еще оставалось много углов и площадок для будущих приобретений. Большие, еще пустые от какой-либо мебели, коридор с коммунальными помещениями, кладовкой, ванной, туалетом и кухней, создавали, не виданные для хуторской жительницы, прекрасные условия для проживания. На кухне газовая плита, два стола с табуретками, для двух маленьких семей и не очень тесно. Но жить там она бы не смогла.???

Соседи по квартире простые люди, с которыми можно было свободно и просто поговорить. Это была крестьянская женщина с подростком-сыном. Мать уборщица в техникуме, сын начинающий монтажник на стройке.

Когда Антон отведет Борю в садик и уйдет на работу, и невестка Ира на работе, соседи тоже уйдут на работу, мать Екатерина не знала чем заниматься в комнате. Все в квартире и комнате было ей не знакомо, не могла уяснить образ жизни городских людей.

Хорошо то, что сын составлял ей план мероприятий, подключил к этому и мать Ирины. Христина Васильевна приходила каждый день и знакомила ее с городской жизнью, рассказывала про свои сельские годы, про надеждинскую родню, часть из которых уже жили в городе.

Потом Антон познакомил ее со ставропольской родней брата Никифора Ивановича. Они сходили к сестрам Клавдии Андриановны, и везде сын рассказывал, а она успевала только удивляться. Городская жизнь была по-своему суетливая и спешная, расписанная по минутам. Совсем другая была и работа в городе, ничего же не было своего во дворе, кроме имущества комнате и квартире.

Потом в Рябовке будет рассказывать, как гуляли с внуком по ближайшим маршрутам в центре города. Боря брал с собой охотничье ружье и свою собаку, черную и плюшевую, и они внимательно, с разговорами, обследовали все укромные места во дворе, где могли спрятаться зайчики. Она с Борей ходили вместе с сыном, который суетился вокруг них с фотоаппаратом.

И когда брат Никифор прислал из Кисловодска письмо, мать стала собираться к нему и домой. Никифор встретил ее на автовокзале и всю неделю водил ее по достопримечательностям города-курорта Кисловодска. Проходя мимо санатория, в котором недавно отдыхал их отец, Иван Филиппович, обязательно вспоминали детские годы в родном хуторе и строгого казака. С Никифором ей было спокойнее, но она стеснялась его грамотности и авторитета в приваловской семье. И оживала, когда вспоминали совместную работу в поле с отцом.

При отъезде решила ехать поездом до Волгограда, где ей помогла двоюродная сестра Мария Михайловна, близкая Куличковская родня. Но в Волгограде Екатерина Ивановна не стала задерживаться, и поспешила на автобус.

И было еще много разговоров у сестры Дуси, где она по настоящему отдохнула, так и не поняв, почему люди ездят в Кисловодск отдыхать, отчего муж Павел Степанович посмеивался.

И было о чем рассказать в родном хуторе.

 

В 1965 году Екатерина Ивановна поехала в Подмосковье зимовать к младшей дочери Александре, у которой были уже маленькие дети. И там, возле Фрязево, в новом доме, в молодой семье Градобоевых получила известие из хутора о смерти свекрови, Марии Васильевны, ставшей за долгую жизнь родной и самой близкой матерью. И как же она сокрушалась за свой отъезд из хутора, куда в снежную пору нельзя было успеть на похороны.

 

В Ставрополь к Антону она ездила в начале шестидесятых годов, когда сыну уже дали комнату в доме связистов, в квартире на две семьи, с общими коммунальными удобствами. Теперь у него уже было свое жилище, как свой дом, и потому сын пригласил мать в гости.

Совсем по другому, свободнее, чувствовала себя Екатерина Ивановна в гостях у дочерей Зое и Шуре, где она могла, с легкостью и знанием, как и в чем, помогать дочерям в уходе за малыми детьми. Дочери понимали, что значит ее простонародная фраза:

- А все-таки, мне своих Нади и Васи жалчее!

В Рябовском слово «жалеть» понималось и как «любить». Так эти слова понимали хуторяне.

 

Баба Катя воспитывала детей дочери, рано умершей, Клавдии в их малом возрасте, жалела-любила в трудную для них минуту. Но этим был не доволен отец Роман Васильевич и с возрастом детей постепенно отстранял их от бабушки, когда и их детские проступки стали переходить на всегда виноватую бабушку. И это становилось душевной трагедией для Екатерины Ивановны, ставшей в родном хуторе одинокой, совсем недавно бывшей всем нужной и авторитетной. Искать сочувствия стало не у кого. Сестры Татьяна и Александра больше ругали ее за мягкость характера, и не умения постоять за себя. Далекие теперь родные дети не видят ее бедственного состояния, и, выходит, не понимают, как поступить с сострившей и дорогой мамой. Только мама продолжала оберегать своих детей, прощая им и это, видя их сложное положение: Тошку жена ругает, а девчат мужья обижают. Куда пойти поплакаться и облегчить душевные боли – только к подругам, оставшихся, как и она, такими же одинокими на старости лет. И успокоиться на малое время, пока плачут вместе: судьба!

Но все же радовали успехи детей, которые создали семьи и рожали детей, и достаток у них был, как у многих, не голодали и не бедствовали. Хотя и позволяли себе ездить на море, вместо того, чтобы приехать к матери и согреть ее душу.

 

Екатерина Ивановна обрадовалась, когда в 1973 году, ее позвала понянчить родившуюся у них дочки Наташи. И Роман это одобрил, но скупо передавал приветы в Волгоград – или и в правду все тещи виноваты и ненавистны. Чем же я виновата, подумала про себя, и поехала. Муж Виктор Спаров был военным и работал на аэродроме, сама Надя тоже работала, и надо было помочь молодой и родной семье. Как растить малого ребенка ей было понятным и привычным делом, перезимовала у внучки зиму, а с наступлением весны засобиралась домой, почувствовав что-то не ладное с ее здоровьем, которое вдруг стало ее тревожить.

Но дома она уже не могла работать и обратилась к врачам, которые тоже затревожились. В Урюпинске врачи установили диагноз болезни – рак, и сообщили родным срок возможной жизни, отправили домой.

 

В конце учебного года родные, приваловские, сестры вызвали детей Антона, Зою и Шуру.

И были грустное и печальное встреча, и расставание.

Первым простился с живой мамой сын. Он уже был заместителем директора техникума, и его ждала работа. Побыв с мамой два дня, сын стал прощаться.

Мать вышла, с помощью дочерей, поводить его. Суетясь возле нее, дети помогли сесть на порожек чулана. Она уже догадалась, что ждет ее. С трудом сдерживалась, чтобы выглядеть бодрой, Удерживала внутренние боли. С грустным взглядом провожала сына через малые ворота. Старалась следить за сыном, пока он не скроется за большим сараем и высокой стеной. С усилием удерживала слезы невидящими глазами.

 

Дочери по очереди были возле матери все лето и начала осени.

Сын срочно прислал лечебное, церковное, вино кагор, зеленых и колючих листьев алоэ. Понимая, что горький напиток поможет только для успокоения мысли.

Мать пила его и крепилась, отзываясь о нем с отвращением. Дочери, не подавая вида, плакали. Дети каялись перед матерью за свои грехи перед ней.

 

Антона вызвали телеграммой 9-го октября 1974 года.

Маму отпевали. Ее оставшиеся подруги читали священные книги. И много было народу, родных и уважающих ее хуторян, для которых она была всегда примером в работе. Тихо вспоминали ее членом сельсовета перед и после Отечественной войны, награждение ее медалью за Доблестный труд, упоминая добрые качества мученицы. Не было только представителей советской власти. Да и мы, дети, не напомнили хуторской власти об этом.

Ее положили рядом с отцом Приваловым Иваном Филипповичем на новом кладбище, что на спуске с Маяка, с которого видно и Старое кладбище, возле Дворца культуры. С Маяка видно и место, где лежат ее дочь Клавдия со свекровью Марией Васильевной Казьминой. А на Маяке, в самом правом углу Нового кладбища, вокруг отца с дочерью найдут себе вечное пристанище родные Казьминых, Приваловых, Емельяновых, Лутков Роман Васильевич и его малолетняя дочка Мария. На Маяке родные будут встречаться мыслями и взглядами. Туда будут устремлены мысли живущих в хуторе, а также разлетевшихся из хутора, родных этих поколений.

А также обелиску в память родным и хуторянам, лежащим на кладбище. Погибшим в Великую Отечественную войну, крестам Старого кладбища.

Вечная Слава и Уважение нашим предкам!