Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.
Год и вся жизнь (Биографический очерк о Привалове Никифоре Ивановиче, 1977 год)

 

Год и вся жизньПривалов Никифор Иванович (в центре) с родными в х. РябовскомПривалов Никифор Иванович (в центре) с родными в х. Рябовском

 

1977 год

 

ПРИВАЛОВ

Никифор Иванович 

 

 

Биографический очерк 

 

 

г. Ставрополь, 1998 год

Автор: Казьмин А.Д.

 

 

 

 

ОТ  АВТОРА

 

Привалов Никифор Иванович (1900-1978 гг) по рождению — рябовский, хоперский казак — интереснейший для многих человек Советского периода, участник Гражданской и Великой Отечественной войн. Особенно интересен для историков Донского казачества период его жизни, когда он был заместителем командира по полит. части 5-го Гвардейского Донского казачьего кавалерийского корпуса. Можно теперь с уверенностью сказать — последнего кавалерийского сабельного войска донских казаков, вписав­ших яркую страницу в историю донского казачества. Являясь выпускни­ком военно-политической академии, он был достаточно образованным, начитанным и эрудированным по вопросам истории казачества, его быта и традиций, фольклору и былинным сказаниям. Отдав всю свою жизнь служению в Советской Армии, он был знаком со многими видными военноначальниками и интересными военными людьми. Участвуя в вете­ранском движении, он сам выступал с докладами, а также печатался во многих газетах, журналах и книгах-сборниках, был лично знаком со многими писателями и поэтами, такими как Шолохов М., Калинин А., Софронов, Симонов К., 3акруткин Б., Суичмезов А. и многими другими. Нераз­рывная дружба связала его с донским писателем, учеником Шолохова и Серафимовича — Анатолием Калининым. Ко всеобщему сожалению, не раскрыта эта большая дружба из-за отсутствия времени и способностей у автора.

 

Последний год, 1977, Привалова интересен встречей с видным писателем единомышленником, земляком, хоперским казаком Анатолием Знаменским.

 

Биографический очерк о жизни Привалова выполнен на основе писем к нему, в основном в одном году — в этой документальности его ценность. Связка или состыковка этих писем и других документов основана на личном общении с Приваловым, его женой, родными, друзьями.

 

Очерк предназначается в первую очередь его потомкам по родослов­ной линии, но будет благожелательно принят и теми, кто интересуется вопросами реабилитации казачества и вклада ветеранов-казаков, в так называемый "застойный" период, в борьбу за гласность преступного расказачивания, за правдивость изложения истории новой жизни на Дону.

 

С годами росла душевная тревога...

 

Когда умер Сталин, Привалов, одевшись в форму, поехал на похо­роны, плакал. К вождю и Верховному Главнокомандующему было глубокое уважение. Это воспитывалось в нем партией, военной службой и верой в подлинную правду и справедливость в будущем. Многочисленные "Но поче­му же ?..." отодвигались в надежде, что все образуется. Он пережил еще в академии избиение военных кадров, тогда и сам побаивался из-за своего казачьего происхождения. Многие, ему известные, уважаемые военноначальники и преподаватели академии безвинно пострадали. Безупречная биография и преданность партии — в партии он с 1922 года оградили Привалова от произвола того времени. А что можно было легко попасть под какую-либо провокацию, говорит упреждающая статья в многотиражке академии под названием "Звено Приваловых". В статье слушатель академии Привалов рассказывает о своем отце и трех братьях отца, которые добровольно вступили в 1919 г. в Красную армию. Девят­надцатилетний Никифор завершал неполное кавалерийское звено.


Особенно тяжело переживал Привалов расказачивание родного края, которое не прекращалось до сих пор. Всякое потепление, связанное ли с формированием военных казачьих соединений в тридцатые годы и в Отечественную войну, саму ли службу в кавалерии, или же появление в литературе произведений Шолохова, Серафимовича, Петрова-Бирюка и, как теперь, молодых писателей, Привалов встречал с огромной радостью. А когда произошло развенчивание культа личности, Привалов, с горечью за безвинную и трагическую утрату многих своих друзей и вообще чест­ных людей, без колебаний гневно осудит своего вождя и воскликнет: "Черного кобеля не отмоешь до бела!".

По заданию горкома партии неоднократно выступал перед многими аудиториями. Но вскоре Привалов понял, что дело не только в культе личности Сталина.

После обнародования материалов о культе личности вопросов "Но почему же?..." не только не убавилось, но и прибавилось.

Почему после реабилитации Думенко и Миронова о самих героях продолжают умалчивать?

Недавно писатель Владимир Карпенко подарил свою книгу и поведал, с каким трудом ему удалось издать ее на периферии, в Саратове, и очень малым тиражом.

Почему не издают книгу воспоминаний известного на Дону участника Гражданской войны Мухаперца? Привалов знает своего бывшего комбрига и о содержании его рукописи. Дело совсем не в слабом литературном изложении, на что ссылается Воениздат, а в нежелании говорить правду о Гражданской войне.

Продолжая осуждать культ личности, Привалов понял, что дело не только в культе, и совсем несправедливо сомневаться в положительной роли Сталина, как в строительстве социализма, так и в победе над фашистской Германией.

На заре советской власти молот репрессий коснулся и Приваловых. Только Никифор Иванович никогда и никому об этом не говорил. Когда его отец возвратился из Блиновской дивизии в хутор Рябовский, его арестовали. Как поведала дочь Татьяна Ивановна, «то ли отец гавкнул там, где надо было лизнуть» то ли через чур активным, авторитетным был в хуторе. Угнали Ивана Филипповича до Тулы. Сын Никифор в это время сражался в Красной кавалерии. С большим трудом удалось Иван Филипповичу освобо­диться. Но уже с тех пор он только в кругу самых близких друзей, заво­дивших речь о гражданской войне и Миронове, говорил:

— Дураки вы, дураки! Ничего вы не знаете о Миронове! — и замолкал на этом.

 

А Иван Филиппович знал о Миронове многое от близких и верных людей. Казак Усть-Медведевской станицы, из бедной семьи. По ходатай­ству станичного круга окончил Новочеркасское юнкерское училище, став офицером. Участник и герой трех войн. К началу гражданской войны дослужился до войскового старшины. Убежденный противник царской внут­ренней службы и последующего расказачивания. Сторонник Советской власти. Грамотный военоначальник, обладал редким искусством военного маневра, защитник простого народа, правду мог высказать любому началь­ству. Его негласно, без суда и следствия, расстреляли, оклеветали, и предали забвению.

Историки толковали: лес рубят — щепки летят. Но Никифора Ивановича это не успокаивало.

XXX

 В семидесятые годы потепление в гласности разлилось широко по стране, и казаки, особенно Дона, сначала тихо, потом все громче стали поднимать свой голос в защиту казачества, стали требовать пересмотра установленного толкования своей истории и роли казачества в революции и гражданской войне.

Привалов переписывался с казаками Дона и знал, как ученые умы преподносят советскому народу эту историю и как умалчивают факт и правду расказачивания. В 1970 г. Привалов пишет письмо в ЦК КПСС, зав. отделом науки Трапезникову, копии - секретарю Ростовского обкома партии т. Бондаренко, ректору Ростовского государственного университета т. Жданову, редакции журнала "Дон". Объемное письмо об участии каза­чества в борьбе за Советскую власть с указанием, в каких частях и сколько казаков сражались против контрреволюции. Упоминает 1 Конную ар­мию Буденного, 2-ю Конную армию Миронова, 2-й сводный конный корпус Думенко, кавалерийские корпуса Гая и Каширина, казаков у Котовского и Чапаева. Дает подробные пояснения. И как последний довод:

— Мой ординарец по 5-му Донскому кавалерийскому корпусу, земляк с х. Рябовского Рябов Михаил Михайлович, служил у Котовского.

Привалов был уверен, что красных казаков на Дону было много.

В 1972 году ростовчанин, в прошлом станичник Привалова, Волгин прислал в Кисловодск документы, составленные для суда над журналом «Дон», но по существу - над Буденным С.М., печатавшегося в журнале, за его клевету на видного военноначальника Красной армии Миронова Ф.К., бывшего командующего 2-й Конной армией. Привалов ознакомился с материалами, тяжело переживая трагические события расказачивания на Дону в 1919 году, решил показать их как можно большему кругу казаков — единомышленников. С этой целью он частично сам размножил документы и попросил племянника в Ставрополе сделать то же. Через несколько месяцев, в начале 1973 года Привалову сообщили из Ростова: этого делать нельзя, так как архивный материал должен быть в архиве (т.е. тоже секретный).

Показательная обстановка гласности того времени. Однополчанин по Блиновской дивизии полковник Шачнев, прочтя документы, тоже решил: — Этот материал нельзя показывать кому-либо, за эту правду можно пострадать.

 XXX

Анатолий Дмитриевич ЗнаменскийАнатолий Дмитриевич Знаменский15 марта 1976 года Волгин в очередном письме упоминает писателя Знаменского, которого ветераны просили отредактировать вышеуказанный материал и письмо к Суслову. От многочисленных сведующих друзей Привалов получает дополнительные сведения об этом писателе, единомыш­леннике и земляке. Через станичника Волгина, историка Ростовского университета Бабичева и литературоведа Приймы Привалов знакомится с писателем.

В конце 1976 года Привалов пишет Знаменскому письмо, поздравляет его с Новым 1977 годом и желает творческих успехов — он уже знает над чем работает писатель.

В начале 1977 года Привалов получает первое письмо от Знаменского "...   Я последние 5 лет по горло занят действительно этой громад­ной работой — о казачестве в революции и гражданской войне, перелопатил разного рода литературы из архивов за целый инсти­тут (а если считать, что современные НИИ вообще ничего не делают, то, наверное, за академию) и работа в общем идет неплохо: роман в 2-х томах в черне готов, остается шлифовка и доводка (работы года на полтора), но, к сожалению, главной трудностью впереди маячит публикация. Это будет уже не Сиваш, а какой-то тройной Перекопский вал, т.е. почти непреодолимая преграда. Надежда — исключительно на время и внешние перемены в этом вопросе.

Я тут пo-мелочам уже наткнулся дважды: задержана моя рецензия на книгу А.Сединой «На крутом повороте» (о казачьем отделе ВЦИК, думаю, она у Вас есть) - требуют освещать Ф.К. Миронова «в соответ­ствии со статьей Буденного в журнале «Вопросы истории КПСС»». И еще один рассказ сильно обкорнали и пока я не уверен, пойдет ли он в свет, или нет.

Такие вот дела. Но надежды я не теряю. С нашим вопросом столько было завихрений и перемен, что остается ждать еще хотя бы одной — последней, и в интересах правды».

Привалов с увлечением читает письмо и делает пометки прямо ручкой, а не цветным карандашом, с чей обычно читает газеты, журналы, книги, а иногда и письма.

Двухтомный роман о казачестве в гражданскую войну в черне готов — весьма интересно!

Трудности с публикацией — «тройной Перекопский вал» — надо преодолеть! Привалов готов помогать.

Книгу Сединой «На крутом повороте» и рецензию писателя на нее — не пропустить бы, прочесть!

Требуют толковать Миронова в полном соответствии со статьей Буденного — возмутительно!

— Вот и вся правда после хрущевской гласности. Миронова воровски расстреляли за то, что он выступал против расказачивания, предали забвению и опять же после реабилитации — не говорить всей правды! И это трагедия не одного Миронова, всего казачества, — тревожился Привалов.

«Так вот, Никифор Иванович, мы действительно — близкие земляки, поскольку родился я не в самой Слащевской, а в хуторе Ежовском (близ Рябовки и Шумилина) - отец в это время был секретарем сельсовета (1923 г). Судя по некоторым данным (косвенно), можно судить, что он был во время Гражданской войны старшим писарем в штабе 23-й дивизии и — совершенно точно с марта-апреля 1919 г — писарем штабного эскадрона 1-й Конной до конца боев (1921 г)» — Очень приятно будет и желательно поскорее познакомиться с таким интересным и боевым писателем. Сквозь приоткрытую щелку гласности Знаменский, видно, увидел то, что многие не знали.

«С Волгиным и сыном Миронова я нахожусь в переписке, был связан также и с Е. Е. Ефремовым, но он, к сожалению, скончался. Все они дали мне богатейший материал. Книгу эту так или иначе я должен довести до конца, так как этот вопрос открытым оставлять нельзя».

Привалову приятна эта решительность, смелость и деловитость.

«Большую помощь оказывает также и И.Ф. Васильев из Волгограда — он прислал мне более 40 книг (с возвратом), — в том числе и «Ставропольскую имени Блинова». Штаб, как видим, работает...» Во второй раз Привалов отмечает абзац:

«Между прочим, в журнале «Наш современник» №№ 9, 10 опубликованы интересные очерки о корпусе Белова под Москвой (с документами). Если не читали, то найдите хотя бы в библиотеке. Очень подроб­ные очерки. А, кроме того, я — постоянный автор этого журнала, в списке авторов, опубликованном на обложке 10 номера можно увидеть и мою фамилию»

— Книга Белова "За нами Москва", Малахова "Удар конногвардейцев", коллектива авторов "Ставропольская им. Блинова" у меня есть. Что же еще о корпусе Белова напечатано в журналах? Интересно! А вот где можно ознакомиться с самим писателем Знаменским:

"Заодно, если будете в библиотеке, найдите этот же журнал №5 за 1975 год — в нем моя статья к юбилею М.А. Шолохова, /в нем особо о казачьем вопросе/. Тогда будет ясна творческая физиономия писателя...

Такие вот дела у нас, дорогой Никифор Иванович". Мелким шрифтом Знаменский дописал:

"Почти как в Гражданскую — не знаешь, из-за какого плетня начнут палить...".

Привалов давно это усвоил и сейчас опасался за писателя. В этом душевном и чрезвычайно интересном письме были слова о Привалове:

"Ваше письмо читали с женой /она с Урала/, а потом я взял кни­гу "Краснознаменный Северо-Кавказский", нашел Ваш портрет, а также и групповые снимки с генералом Селивановым, и "Донцы в Карпатах". В общем все это приятно и дорого. И — волнующе!" В конце письма Знаменский просит помощи у Привалова:

"Нет ли у Вас семейных воспоминаний о Ф.К. Миронове — каких-либо конкретных фактов, случаев, его высказываний и т.д.? Тут каждая крупинка на вес золота. Думаю, что переписка наша не прервется, желаю Вам доброго здоровья и душевной крепости, успехов в делах. От моей семьи всем Вашим — донской поклон!

С сердечным уважением, Анатолий Знаменский".

Привалов задержался на этом письме: ему есть о чем рассказывать. Сам — участник Гражданской войны 1919-1921 гг. около десяти лет служил в Блиновской дивизии. В Отечественную войну в битве за Москву воевал в одном корпусе с Блиновской дивизией, когда был комиссаром 75-й кавалерийской дивизии. И сейчас у Привалова сотни адресатов, среди которых и адреса блиновцев и многих других кавалеристов.

Историю Блиновской дивизии он знает хорошо. Совсем недавно вышла книга, упомянутая Знаменским "Ставропольская им. Блинова". Коллектив авторов использовал и его, Привалова, воспоминания, в книге помещен портрет Привалова. А чтобы издать книгу, Привалову пришлось потрудиться лично — ... дошел до самого высокого краевого начальства.

XXX

Сейчас на столе Привалова накопилась большая новогодняя стопка писем, разбирая которую он вел с авторами писем мысленный разговор и даже вслух с привлечением внимания жены. Его Фронтовой и послевоенный друг писатель Анатолий Калинин так отметит эту удивительную память бывшего комиссара:

—  Листки писем просыпались сквозь пальцы Привалова на клиёнку стола как речной песок. Вот также и тогда он в корпусе всех поименно знал.

Однополчанин Чебураков пишет из Москвы о том, что туда приезжал командир корпуса Горшков С.И. и собирал весь московский "гарнизон". И перечисляет поименно — Дудкин, Доценко, Паньшин и другие дорогие Привалову Фамилии.

Вот письмо из Ростова от ветерана корпуса Овчаренко, автора книги о 5 гвардейском Донском казачьем корпусе. Он сообщает о вышедшей из пе­чати книге начальника штаба 17 гвардейской Донской кавалерийской диви­зии "Герой снежных вершин" о генерале Сланове.

—  Кого же в Северной Осетии попросить достать эту книгу? Напишу в Нальчик автору книги о 63-й кавалерийской дивизии Опрышко — он близко от
Осетии, найдет, — думает Привалов. И пишет письмо в Ростов и Нальчик.

Еще письмо от секретаря Совета ветеранов Перелыгиной с напоминани­ем написать статью для нового сборника воспоминаний ветеранов Пятого Донского.

На рабочем столе Привалова стал накапливаться "должок" писем, кото­рый он не успевал отписывать.

Привалов, работая над письмами, думает о Знаменском и его книге. О чем же сообщить ему из того, о чем он Привалов знает? Ведь писатель за целую академию сработал и многое уже знал.

В курортной общественной читальне собирается почти вся периодичес­кая печать Союза, однако, журналы в ней были только за текущий год и по­тому Привалову пришлось идти в городскую библиотеку и там найти нужную статью писателя.

Статья Знаменского написана к 70-летию М.А. Шолохова и называлась "Купина неопалимая". Отмечая великое и прекрасное шолоховское сказание о родном крае, Знаменский показывает сложную и трагическую историю Гражданской войны на Дону, приводя при этом новые, свежие и для многих неизвестные факты, дает правдивую и доходчивую оценку тех событий и героев романа "Тихий Дон".

 

Шолохова поздравил и себя серьезным писателем показал! Недаром знатоки творчества М.А. Шолохова сочли статью самым ярким выступлением в юбилейные дни.

И — поэт! Сколько раз Привалов в молодости путался в мелком кус­тарнике над кручами и оврагами в нижней Едовле и не мог даже отдален­но подумать так о купине. "В огне купается купина, но не опа­ленная остается, как жизнь и как народная правда выходит из пламени невредимой, на удивленье обновленной и могучей"...

Знаменский верит — правда восторжествует!

Как ни старался, Привалов ответил Знаменскому с запозданием, не успев упредить писателя. 27 января Знаменский напоминает о себе:

'"Дорогой Никифор Иванович! Получили ли Вы мой ответ на Ваше письме Я уже начал ждать новых вестей от Вас, но вот что-то нет и нет...".

Далее сообщает, что в журнале "Наш современник" №1 за этот год на­печатан его рассказ Панорама" о художнике Грекове, Гражданской войне переходе через Сиваш, подвиге блиновцев и 2-й Конной армии.

К сожалению Привалов еще не выяснил, кто из знакомых выписывает этот журнал. В библиотеку идти нет времени. Что-то случилось с отопи­тельной системой в квартире, стало холодно и пришлось ходить в домоуправление. Там внимание к старикам почему-то изменилось, жало­ваться через голову Привалов не любил — сам ходил.

Нужный журнал нашел не скоро.

О событиях на врангелевском фронте Привалов знает не по книжкам — сам участвовал в тех боях. Тут же написал ответ Знаменскому.

"Дорогой друг и земляк Анатолий Дмитриевич!

Еще раз поздравляю Вас с 59-й годовщиной Советской Армии и Флота. Прочел Вашу статью о Шолохове в журнале "Наш современник" № 5 за 1975 год, а в № 1 за 1977 г. — Ваш рассказ о знаменитом нашем земляке художнике Грекове. Очень Вам благодарен.

Написано очень хорошо и, главное, принципиально, с партийных позиций.

А.Д.! Ведь мы с Вами близкие земляки т. Шолохова. Хутор Ежовка входит в совхоз "Дальний" как отделение совхоза с центральной усадь­бой в х. Рябовском. А от Ежовки до Вешенской всего 40 км. Я не знаю, есть ли у Вас родные в Ежовке, а у меня на Рябовском живут две родные сестры и племянники. В 1946 году, когда наш 5 гвардейский Донской казачий кав. корпус вернулся на Родину в ст. Каменскую, я ездил на легковой машине на Рябовский и по дороге заехал в Вешенскую и побывал в гостях у т. Шолохова М.А. Он по-соседски принял меня очень тепло и радушно.

Тов. Грекова я видел в 1926 году в гор. Новочеркасске. В то время я служил в 29 Камышенском кав. полку командиром взвода. Тов. Греков организовал выставку своих картин. Я узнал о выставке и зашел посмотреть его картины. Но тогда Союз художников был очень беден, и т. Греков сам обслуживал выставку и записывал в книгу посетителей. Когда я ему сообщил свою фамилию — Привалов, он задал мне вопрос: "А у Вас нет брата, который служил в Петербурге в лейб-гвардейском атаманском полку?". Оказывается, Греков знал по службе моего родного дядю Привалова Василия Филипповича.

Анатолий Дмитриевич, Вы мне написали, что есть в издательстве препятствие Вашему роману — отрицательная характеристика Буденного. Но, ведь, в 3-й книге "Пройденный путь" Воениздат не разрешил писать клевету на Миронова и Думенко — так мне написал В.И. Волгин. Ведь Верховный Совет их полностью реабилитировал и ЦК восстановил посмертно их в партии, а Буденный все льет на них грязь.

Виной травли Миронова были ростовские троцкисты во главе с Сырцовым — Вы знаете эту шайку. Они сидели в тылах в Воронеже и Курска и клеветали на Миронова и других преданных Советской власти казаков. Они вводили в заблуждение и В.И. Ленина.

А Вешенское восстание — это провокация Ростовских троцкистов. В 1919 г. 7 донских полков уничтожили офицеров и перешли на сторону Советской власти. Но вместо того, чтобы их использовать против Краснова и Деникина, их разоружили, а потом стали расстреливать без разбору.

В России были Советы, а на Дону создали ревкомы, трибуналы — полное нарушение Конституции. Это преступление троцкистов создали условия похода Деникина на Москву.

Прошу написать, что Вас интересует по Вашей работе, готов помочь Вам.

Жму Вам руки. Привалов. 21.02.77 г."

 XXX

Знаменский в письме от 24.02.77 г. поясняет почему и теперь, после реабилитации, шельмуют Думенко и Миронова.

"Думенко потому, что не мало еще осталось последышей тех, с кем спорили и боролись эти герои. Всей "историей Октября" у нас заворачивает Минц, он недавно получил Ленинскую премию за повторение задов, давно известных"

Привалов подчеркивает слова "Минц" и "Повторение задов". "Они, же, скрытые троцкисты и сионисты, внушают правительству: если, дескать, популизировать Миронова, то вольно или невольно — всплывает вся история эпохи расказачивания, а это, мол, прямой ущерб партии и Советской власти. Они тут хитро подменяют партию и Советскую власть троцкизмом, но наши руководители,"от греха подальше" идут на эту удочку".

 

Привалов отмечает "подменили партию и Советскую власть троцкизмом" — Подлецы! Их крепко побил Сталин, но почему же и после разгрома троцкистов было замалчивание Миронова? — в который уже раз думал Привалов.

Какие емкие и убедительные слова в письме Знаменского! Захотелось немедленно увидеть этого смелого земляка, хопёрского казака. Он ведь, не только сын казачий, как некоторые скромничают, и настоящий казак!

— Клава, слушай, у него внушительное происхождение, — Привалов вслух читает продолжение письма:

"Дорогой Никифор Иванович! Мой отец — Знаменский Дмитрий Максимо­вич /1989-1958г.р./ уроженец Слащевской станицы, служил в Атамановском полку в 1910-17 г.г. Тут такая "внеклассовая" история была. Его отец, мой дед, Максим Филиппович, всю жизнь был стар­шим писарем станичного управления, а в 1916-1917 годах даже станичным атаманом. Но все его взрослые сыны — Иван, Григорий, Дмитрий — пошли с Мироновым и — до конца. Григорий был даже казначеем ревкома. Так что деда до самой смерти /1938г./ никто не трогал за это "атаманство".

Мать родилась в Ежовке, в семье казаков-портных. К 1921 году старшие поумирали, она стала работать в Вешках, в военкоматской пошивочной, шила красноармейское белье. Отец в это время работав в Особом, по борьбе с бандитизмом, там и встретились. После женитьбы стал секретарем сельсовета в Ежовке, как я уже писал".

В малых походах — в магазины или на ближайший базарчик, или просто с целью отдохнуть — Привалов старался не думать о делах, оставленных за письменным столом, убеждая себя в пользе физической зарядки. Радостно и возбужденно встречал знакомых — неприятных друзей у него вроде бы и не было, — громко и оживленно разговаривает. Он всегда находил тему разговора. Но, отойдя, забывал о пользе ходьбы. Сначала думает о встречном, переживая разговор, потом переходит на другое и снова возвращается к письмам и рукописям на рабочем столе. Дважды комиссару Ковальчуку Антону Яковлевичу — сегодня же ответить. Как великую награду давал Привалов не обидные прозвища своим близким друзьям и уничтожающие — недругам. Этот Ковалъчук был комиссаром в 3-м полку корпуса Гая в Гражданскую войну, а потом комиссаром 37 гвардейского полку Пятого  Донского, — Урюпинском по месту формирова­ния — в Отечественную войну.

Генкиной непременно ответить. Она не забывает поздравить, особенно в революционные праздники. Тоскует по мужу. Николаю Леонидо­вичу, с которым Привалов встречался на фронте под Будапештом.

ХХХ

— В самом "пекле'' между озером Ваденце и Дунаем успели до начала контратаки фашистов отведать казацкого борща в 214-м кав. полку, — Привалов делает ударение на казацкий борщ.

В своих рассказах о боевых операциях Привалов находил место юмору, как бы смягчая жестокую правду кровопролитных боев. Наивные молодые люди — это мы, племянники и внуки — раскрывают рты, а взрослые про­никаются большим вниманием и доверием. А юмор у Привалова был в любом рассказе и часто с него начинается заразительный смех рассказ­чика, за ним — слушателей.

В память о муже Генкина прислала сначала книгу мужа о внешней политике, а потом и свою — о внутренней политике молодого советского государства в 1921-23 годах. "Большие, серьезные и интересные научные труды этих двух профессоров Общественной академии при ЦК КПСС" — оценивал их Привалов, храня память о своем политическом руководителе в Будапештском сражении.

Казаки-семиреки Терехова прислали письмо, но и сами, наверное, уже получили поздравление Привалова с Днем Советской армии.

Терехин Николай Иванович родился на год позже Привалова, но успел повоевать и в Гражданскую войну, и позже ее, гоняясь за различными бандами. Также как и Привалов закончил кавалерийскую школу в начале двадцатых годов. А в начале тридцатых годов они встретились, командуя особым топографическим эскадроном, Терехин — командиром, Привалов — комиссаром. У Привалова был в запасе багаж двух училищ — кроме Новочеркасского кавалерийского училища — Ленинградского военных физ. организаторов и Киевское политическое и уже сданные вступитель­ные экзамены в Академию, а у Терехина — большой практический опыт боевых операций и служба. Они сразу сдружились — и на всю жизнь! Их роднил и род войск — Терехин прошел войну в рядах 1-го гвардей­ского кавалерийского корпуса, получил звание Героя, дослужился до полковника. Только вот живут Терехины далеко, на своей родине в Алма-Ате, за что и получили приваловское звание — казаки-семиреки.

Замполит двенадцатой Черченко из Полтавы просит фото Привалова с командованием 12 гв. к.д.

Что-то просил политработник Сеитханов из Ашхабада? Забыл захватить письмо его и справку — вот бы сейчас по пути зайти в военкомат, заверить справку, чем помочь инвалиду войны.

И теперь, чувствуя обступившие его болезни, Привалов помогал другим.

Тут Привалов вспомнил про просьбу Горшкова, зашел на почту и с автомата позвонил семье Раченко, передал поздравления от имени командира корпуса и от себя. И хорошо, что ответила жена ветерана, с ней он быстрей закончил разговор.

Вернувшись домой, Привалов просматривает в своей библиотеке книги, собирает необходимые материалы и отсылает письмо Знаменскому в Красно­дар.

XXX

Наконец, Привалов садится за работу над очередной рукописью — воспоминаниями о полит.работе в корпусе.

Ветераны корпуса остались недовольны выпуском очерка о 5 гв. ДККК, автором которого был Овчаренко. Особенно ветераны забеспокоились после того, как краснодарцы выпустили хорошую книгу о своем 4-м гвардейском Кубанском корпусе. Донцы потеряли много времени на то, чтобы найти автора — исполнителя этих воспоминаний. И пока не решен этот вопрос, решили издавать сборник воспоминаний однополчан. Привалову надо было написать статью о политработе корпуса. Для Привалова это была уже разработанная тема. Он совместно с политработником Дьяковым закончили подробный труд на 700 страниц машинописного текста. Теперь Привалову предстояло сжать их или вновь написать на несколько страницах будущего сборника.

Из Ростова торопили.

А впереди маячила работа над более серьезной книгой о боевом пути корпуса. Здоровья уменьшалось — работы прибавлялось.

26 марта у Привалова день рождения и многие поздравляют его.

Пришлет ли Антон Казьмин из Ставрополя? Почему-то давно не пишет.
Может что случилось? Надо написать ему и поздравить всех ставропольцев с
1 мая, а Марию и Анну с Тиной особо — говорит он за обедом, смягчая
Клавдию Андриановну, только что ругавшую его за изнурительную умственную работу. А про себя продолжал:

В прошлом году удивил меня Антон, когда попросил рассказать
биографию. Сколько писал ему, сколько рассказывал...! Все-таки у моло­дых ветер в голове!

... Привалов вспомнил прогулку с племянником по территории ближайшего санатория. Вечно куда-то торопится этот племянник, приезжал не более, чем на день и хотя день этот только начинался, не сел, не спеша на скамейку, а остановился возле нее, намереваясь записывать расс­каз. И дядя снова терпеливо диктовал основные даты биографии, глядя, как племянник торопливо записывал карандашом на каком-то отдельном листочке. Привалов же думал о своем большом архиве. Что с архивом ПОТОМ будет, кому его доверить. Успокаивал себя многочисленными друзьями, в первую очередь Пухляковскими, Ростовскими и здешними, Кисловодскими. Про Антона как бы забыл: не внушал он доверия, не было у него настоящего рвения, с какой-то медлительностью и неуверенностью подходит к этому делу. А ведь он именно чаще всего встречался, внима­тельно слушал рассказы, что-то отмечал в записных книжках, листочках, доставал новые книги. Ему Привалов отдал часть литературы при переезде в 1965 году с улицы Северной на ул. Патриса Лумумбы. Теперь архив Привалова снова разросся и пришлось часть материалов отнести в сараи, выделенный в другом дворе через улицу. Правда, там ничего важного нет.

Не знал и Антон, что ему придется всю оставшуюся жизнь копаться в остатках архива, не находя в своем суетливом быту время и места для работы с ним и переживал не меньшую душевную тревогу.

Своеобразно поздравил Привалова однополчанин по Блиновской дивизии, друг далекой юности, Петр Дорин из Кумылги:

— Не забыл ли, что 77 лет назад как тебя переносила в поле одежды Наталья Алексеевна через разлившуюся Едовлю? Приезжайте прове­дать, мы дряхлеем...

Нет, не забыл Привалов рассказов родных о том, как возили его в церковь на другой хутор совершать обряд крещения, без чего казак— не казак.

XXX

В этот год было приятно получить письмо от Знаменского, как бы угадавшего день его рождения.

"Спасибо Вам за большое письмо и помощь в работе".

Знаменский собирается расширить рассказ о деятельности казачьего отдела ЦИК, а через него и деятельность Уральских и Оренбургских каза­ков, и потому упомянутая Приваловым книга о Каширине пригодится.

О работе Бабичева Знаменский знает. Сам Бабичев был у него, но помочь Бабичеву в Московском издательстве напечатать вторую книгу трудно — даже с Шолоховым не посчитались.

Первую книгу Бабичева "Донское трудовое казачество" в борьбе за Власть Советов" Привалов уже прочитал и написал отзыв. Книга охватывает период до начала Гражданской войны. Теперь желательно было бы увидеть вторую книгу о Гражданской войне и расказачивании на Дону. Вот этой второй книге хода нет...

"Беда в общем перекосе политики и боюсь, это надолго" — заклю­чает Знаменский.

Не знает ли Привалов дальнейшую судьбу двух мироновцев — Мордовина и Булаткина? О Мордовине сведения у Знаменского есть, но не ясно, почему его постепенно оттеснили от командования Кавалерийской группой Блинова до командира эскадрона 2-й Конной армии.

"Ведь Мордовин начинал в Михайловке с командира эскадрона в полку Блинова и там же закончил Гражданскую войну. Просто беда и позор! Сталин немного потеснил этих сволочей — троцкистов, но не добил, к сожалению".

Ведь это же Троцкий еще в Гражданскую войну начал шельмовать чест­ных, но неугодных ему партийцев и народных героев.

Привалов начинал войну в звании бригадного комиссара и закончил ее в звании полковника, хотя и должность была генеральская и четырежды представляли его к званию генерал-майора... Казачье происхождение или военные неудачи и просчеты? Сам он об этом никогда не говорил, а душев­ную боль испытывал всю послевоенную жизнь — несправедливость по отно­шению к нему не находила оправдания. Да он о себе никогда не заботился, как о других. Об этом хорошо написал писатель А.Калинин, издав недавно главы из романа "Цыган".

".... при взгляде на Привалова опять выплывает перед Будулаем это воспоминание: много людей сгрудились вокруг костра, пылающего под ночным небом в степи, много разных мужских и женских смуглых лиц выхватывает он своими отблесками из темноты, и только одна рука, время от времени протягиваясь из невидимости в светлый круг, подкладывает в огонь сухие ветки, курай. Разгораясь, он ярче освещает лица всех, но лица того, кто поддерживает в костре огонь так и не видно.

Он и на фронте все, бывало, беспокоился и ратовал перед выше­стоящим командованием, чтобы как-нибудь не обошли орденом или воинским званием того, кто его заслужил, никогда при этом не напо­миная о самом себе и неизменно отступал в тень. Не из-за этого ли от начала и до конца войны все в одном и том же звании проходил в то время, как рядом на погоны к другим одна за одной сходили генеральские звезды? Глядя на Привалова и слушая его, припоминает Будулай, как менялись командиры их казачьего корпуса, дивизий и полков на пути от Кизляра до Австрийских Альп, убывал и пополнялся рядовой и офицерский состав, кто остался лежать под бугорками свежих насыпей, кого по тяжелому ранению списали вчистую, кто откочевал в другие части на повышение, а кого и на самом переломе рукой жестокого недуга вдруг могло выхватить из седла, как того же первого комкора Селиванова, но Привалов, никем незаменяемый, все также оставался на своем месте замполита и начальника политотдела и все также подбрасывал из тени дрова, чтобы огонь, разгораясь, освещал лица тех, кого он, как и теперь, с любовью называл подлецами".

Так писал о Привалове его лучший, знавший его хорошо друг, а Привалов заканчивал чтение письма Знаменского, подчерки­вает в письме просьбу написать отзыв на рассказ "Панорама" и отослать в редакцию "Нашего современника" — ради закрепления темы о Миронове.

XXX

Как же он не сообразил сразу же написать подробный отзыв на рассказ Знаменского? А ведь, рассказ заслуживал повышенного внимания. Недаром же он не просто читал, но и оставил какие-то записи — надо непре­менно найти тетрадные листки с пометками. Но прошло еще несколько дней в домашних и общественных заботах, прежде чем Привалов восстановил в памяти содержание рассказа.

Рассказ Знаменского воспринял как волнующую повесть, читал с ув­лечением, дополняя и смешивая его содержание с воспоминаниями своей боевой жизни во 2-й кавалерийской дивизии им. Блинова. Сжатые емкие строки писателя развернулись перед воображением Привалова широкой кар­тиной, безразмерной панорамой, которой ему бы НЕ описать на многих страницах, — бескрайние поля, масса конницы, бешеные скачки и жестокие рубки.

По ходу чтения Привалов составил краткий конспект, как давно привык обрабатывать серьезные документы. В конце сразу записал главные мысли.

— В рассказе показан талантливый труженик Греков Митрофан Борисо­вич, который думал в последние минуты своей жизни как написать картину о героическом подвиге Красной армии на Перекопе и Сиваше, подвиги 2-й Конной армии.

Выписал трагические слова генерала Барбовича своим офицерам: "Готовясь идти в бой, мы должны знать, что уже погибли за Веру и Отечество".

И телеграфный приказ Фрунзе, полный уверенности в победе, коман­дарму Миронову: "Конармия, вверенная Вам, должна хотя бы ценой само­жертвования выполнять свой долг перед республикой и революцией".

Переписал благодарные слова Фрунзе: "Народ никогда не забудет героев Сиваша".

Сейчас пришли в память слова автора рассказа: "Наперекор всему воскресить подвиг и славу оклеветанного Миронова!"

— Ну и дотошный, по хоперскому говору, настырный этот Знаменский. Вот и здесь отыскал-таки щелку, через которую ему удалось заглянуть на ненаписанную Грековым панораму боевых событий на Перекопе, и раздвинуть шторку. Чтоб все на нее посмотрели? Расчищает и подготовляет путь в издательстве, постепенно объезжает несговорчивых цензоров, как норовис­тых жеребцов, приучает к гласности о Миронове.

В рассказе нарисована картина революционных событий на идеологическом фронте между настоящими передовыми художниками, понимающими цен­ность мировых художественных произведений и различного рода "новаторами", мало разбирающимися в художестве и потому стремящимися спрятать свое невежество на политическом поприще. Эти, последние, нагло шли по головам и достигали командных высот и оттуда спускали свои обязательные установки затирая настоящих художников. Греков, бесспорный настоящий талант, ценою здоровья и жизни, преодолевая косность невежд. Так и на Перекопе, герои­ческие дела красной кавалерии в последствии исказились с целью затушевать вклад в победу истинного героя Миронова и отдать его другим, размазав это подвиг до неузнаваемости.

— Как же мог Буденный проглотить подброшенную наживку с его маршаль­ским воззрением на военные баталии? — возмущался Привалов.

И тут же приходит на ум:

— Да и Сталин не заботился о подлинной правде Гражданской войны, за что вождю приписали героическую оборону Царицина и известный удар по Деникину через Донбас! И еще много преувеличенных заслуг — это ли не такая же наживка! За всем этим — недобитые троцкисты!...

5 апреля 1977 г. Привалов написал письмо редактору журнала "Наш современник" Викулову С.В.

"Очень благодарен Вам и Вашему журналу за рассказ А.Знаменского "Панорама". Мне, как старому блиновцу-коннику рассказ очень понравился. Рассказ глубоко идейный и правдив исторически. Теперь без этого рассказа не обойтись не только историку, но и художнику".

В объемном письме Привалов дал подтверждение своего мнения указал на свой 30-летний путь в Советской коннице. В конце письма просил передать большое спасибо автору рассказа.

За письмами ко дню рождения шли, без большого перерыва, письма к 1 мая и Дню Победы.

— Молодец Ваня Слуховский, наш однокашник по академии, напоми­нает из Киева, что нынешний год — юбилейный для выпускников Ленинградской военно-политической академии.

— До августа надо успеть поздравить друзей по академии: Слуховского, Сорокина, Шифрина — подтвердила его жена.

Клавдия Андриановна тоже "училась" в академии с Никифором Ива­новичем. Она, его верный спутник во всех походах, боях и учебах, начиная с 28 Таманского полка в Ставрополе. Друзья и знакомые у них с мужем общие, она знает их всех.

Фотограф корпуса, как называют Приваловы однополчанина Скоморохова, из Новочеркасска вместе с поздравлениями сообщает, что фотоальбом готов, но Проскурин не дает негатив по встрече с Анатолием Калининым.

Надо же так случиться в жизни, что фотографии с самым близким и душевным другом и нет у Привалова! Неправда, что настоящая дружба и сердечная близость не нуждается в фотографии. Привалов просил ее.

Прислал поздравление корпусной топограф Войтов из Краснодара. Это он снабдил лектора общества "Знание" Привалова хорошими схемами важнейших операций Великой Отечественной войны. Привалов ездил с ними по следам корпуса в крае, рассказывая о действиях корпуса во во многих боевых операциях.

Сын Прамона Куркина, самого старого казака в корпусе, видного и представительного в бвите Горшкова, Михаил, поздравляет из Ставорополя. Привалову интересно с ним общаться и потому, что он кандидат сельско­хозяйственных наук, представляет нынешнее сельское хозяйство Ставро­полья. Хлеборобское происхождение Привалова влекло к нему.

 

XXX

 

В апреле, несмотря на весну с пробуждением природы, Привалов не почувствовал прибавления здоровья или хотя бы прилива бодрости и вынужден был обращаться к врачам. Они порекомендовали ему полечиться в госпитале. Военком города помог получить путевку в Горячеводский госпиталь инвалидов войны.

С 3 мая по 1 июня Привалов прошел всестороннее обследование в госпитале. К имеющимся у него гипертоническим болезням, перенесенного инсульта, старым ранениям, прибавилась аденома.

Обстановка в госпитале была спокойная, если не считать суеты поста­ревших ветеранов перед кабинетами многочисленных специалистов-врачей.

На День победы в госпиталь приезжал его большой друг Конинский, живший в Пятигорске. Ему Привалов позвонил накануне и поздравил с праздником. Когда-то, в 1941 году Привалов с Конинским /комиссар и командир/ во главе 75 кавалерийской дивизии участвовали в боях за Москву. Там, после их ранения, военные дороги разошлись. И как же они обрадовались, когда после войны встретились на КавминВодах! Привалов прошел длинный и сложный путь от Рябовки до Кисловодска, а Конинский вернулся, тоже с длинного пути служения в Советской армии, в свои родные места — по рождению он терский казак из Ессинтукской станицы.

Позже, перед самым ужином, навестил его и Анасов, трижды казак, знавший праздничную загрузку Привалова.

В госпиталь приезжала Клавдия Андриановна, привозила письма, телеграммы, устные приветы и наставления как надо лечиться. О здоровье Привалова беспокоились бывшие врачи корпусного госпиталя Беркович и Грабовская.

Анатолий Калинин прислал телеграмму: "В этот великий день все наши воспоминания и наша любовь неизменно с Вами, дорогие герои Победы. Наверняка идет и письмо от Калининых.

— Анатолий Вениаминович беспокоится за своего цыгана. Но ты же, Коля, назвал ему фамилию этого цыгана? — сказала, стараясь продлить воспо­минания о Калинине Клавдия Андриановна.

Тут же Никифор Иванович уточняет:

— Потому и беспокоится, что не выдумывает своих героев, а берет их только из жизни.

После напоминания о Калинине Привалов сам забеспокоился — ему пора подбирать материалы для Калинина. На 75-летие Привалова Калинин писал: "Все, Никифор Иванович, что есть у Вас и о чем Вы в Вашем письме (записки, материалы, любые сведения) — все, пожалуйста, присылайте. Вы знаете, пока я жив, я так или иначе буду возвращаться к Прива­ловым и их товарищам. И если что другое будет — пусть это будет под рукой".

Привалов давно решил, какой материал отсылать, но надо собирать его, не откладывая на будущее.

И свои беспокойные мысли отослал бы ему, да не все говорится вслух: Поздравления с Днем Победы от политработников корпуса, однополчан райкомов, горкомов и исполкомов городов, по которым пролег его боевой путь, ждут Привалова в Кисловодске.

А вот поздравление от Янушкевича Оскара Ивановича из Риги, коренного латышского стрелка, Клавдия Андриановнап привезла. Однопол­чанин по Блиновской дивизии, первый комендант Каховки в 1920 году и первый комендант освобожденной в 1945 году Риги. В 1926 году ездили семьями из Новочеркасска к отцу Ивану Филипповичу в Рябовку. В то время путь в Латвию для Янушкевича был закрыт.

Не привезла Клавдия Андриановна Почетную грамоту, которой награж­дался Привалов Н.И. за отличное участие в работе по военно-политическом; воспитанию молодежи, за подписью генерала армии Батова и секретаря Совета ветеранов, Героя Советского Союза Маресьева.

 

XXX

 

Давно, еще в 1950 году, Привалову посчастливилось приобрести редкостную книгу, изданную весьма малым тиражом Академией наук СССР, "Письма Плиния Младшего". Автор жил в первом веке новей эры и приводит из той жизни массу разумных мыслей.

Привалов частенько перечитывал эту книгу и исчиркал  ее цвет­ными карандашами, не нерестовая удивляться умными людьми в давние Времена. В одном из своих писем Плиний ставит в пример своего знакомого ведущего строго размеренную жизнь в старости. Привалов дважды подчер­кнул: "Потому на семьдесят восьмом году жизни и слух, и зрение у него ничуть не ослабли, потому он жив и подвижен, старость дала ему только разум". Плиний советовал побольше ходить. Но в другом письме он же называет гуляющих пешком бездельниками: необходимо прогуливаться на носилках и думать о делах. Привалова не носили, потому, выходит, здоровье его ухудшилось на 78 году жизни, но он продолжал пешие прогулки, совмещая их с делами, при этом часто цитируя и иронизируя Плиния Младшего.

 

XXX

 

После госпиталя, в июне-июле Приваловы жили в Кисловодске, тихо и размеренно, стараясь ходить на прогулки в парк ближайшего санатория.

В середине июня Привалов встретился со старыми большевиками в крае­ведческом музее, с которым он связан еще с 1953 года, года его избрания депутатом Горсовета, где он работал в комиссии по культуре.

Нынешний 1977 год — юбилейный, исполняется 60 лет Советской власти К этому времени остались в живых многие очевидцы Октябрьской революции. Гражданской войны и первых лет становления Советской власти. Это их праздник приближался. Старики вспоминали тех, которых с ними здесь, в музее не было. Как и Привалов вспоминал Волгина, Янушкевича, Мухапирца, своих ровесников, а также тех, которые вернулись живыми с последней войны, как Парамон Куркин, Родион Томахин, Хомутовых, Рябовых — всех не перечислишь. Каждый вспоминал своих, и казалось, что ветеранов осталось много. На склоне лет каждый из них оценивал свою жизнь значительной и они тихо скорбели, что не все дожили до этого дня, что не сходится теория строительства социализма с практикой, что они, ветераны, скоро уйдут и не видно обновления... Встретятся ли они вот так еще раз?

Собралась большая группа: ветеранов, однако фотограф сумел их вместить в один снимок довольно крупным планом — такими их могут увидеть потомки в Кисловодском краеведческом музее.

15 июля Привалову вручали медаль за выслугу лет в Вооруженных силах. Зная о болезни Привалова, комиссар горвоенкомата со своим зам. политом приехали к нему на квартиру и остались весьма довольны от нео­бычайной встречи — полковник оказался бодрым, жизнерадостным и веселым.

Все, кто часто встречался с Приваловым, не замечали в нем перемен.

 

XXX

 

Много времени ушло на переписку с Киевскими друзьями по вопросу обмена квартиры. Вопрос о перемене местожительства встал перед Привало­выми в конце шестидесятых годов, когда Клавдия Андриановна перенесла инфаркт, а у Никифора Ивановича развились сердечные и гипертонические болезни.

В начале 1971 г. Никифор Иванович тяжело заболел — инсульт с левосторонним поражением. Тогда Приваловы перебрали все места, куда рекомендовали переехать врачи и остановились на Киеве. Вначале думали обменять квартиру в обычном порядке. Дело затянулось. А вот в 1976 г. Привалов, будучи в Киеве на встрече с однополчанами 240 механизированной стрелковой дивизии, побывал на приеме у Председателя Верховного Совета УССР Грушнецкого. С ним Привалов неоднократно встречался в годы войны. Тогда генерал-майор Грушнецкий И.С. был членом Военного Совета 2-го Украинского фронта, которому подчинялся Донской корпус. У Привалова сохранился даже листок в блокноте, в котором генерал напи­сал тогда на фронте приказание Привалову. Теперь Привалов пошел на прием Председателю Верховного Совета и был тепло принят. За чаем в кабинете вспоминали годы войны, и Привалов изложил свою просьбу об обмене квартиры. Грушнецкий попросил написать заявление, на котором нaлoжил резолюцию в адрес Председателя Совета Министров. В конце этой теплой встречи Грушнецкий вызвал фотографа и они сфотографировались на память о встрече. Казалось, что дело с обменом квартиры решится положительно. Через некоторое время по приезду из Киева Привалов написал большое письмо Когану, бывшему кинорежиссеру в корпусе и просил, его сходить к Грушнецкому и главному редактору "Правда Украины" Зеробабе, тоже ветерану корпуса. В письме Привалов подробно перечисляет свои заслуги перед Украиной: участник 2-й Конной армии в 1920 г., оборонял Киев в 1941 году, будучи комиссаром 240 мотострелковой диви­зии, написал о встрече командования Донского корпуса с правительством Украины /с участием Грушнецкого/ в 1943 г., об освобождении многих заселенных пунктов Украины Корпусом в 1943-44 г.г., написал о встрече с Грушнецким в 1976 г. и обещании последнего. Но Грушнецкого вскоре сняли с высокого поста, и квартирный вопрос опять перешел в обычный обмен. Теперь Привалов опять просит Когана и Слуховского помочь. Можно было попросить Серобабу и Райгородского, но вряд ли они могли бы помочь.

Бумаги, времени и здоровья извели много...

XXX

 

В начале июля Привалов сел писать письмо племяннику в Ставрополь: — Что пишут Вам с Рябовки? Как они живут, какой урожай в этом году, давно не получал писем от них.

Последний раз Привалов был в Рябовке в сентябре прошлого года, муж сестры Татьяны, Григорий Захарович, повез Никифора Ивановича по полям и хуторам вокруг Рябовского. Хотелось посмотреть на родные места по которым он носился в составе Московского кав. дивизиона под командо­ванием Аккермана...

Ныне Привалов получил письмо из музея Моздока с просьбой прислать воспоминания об Аккермане, похороненном в центре города.

— Напиши мне, достал ли журнал "Дон" №9, 10 и 11 за 1976 г. и прочел ли о 5-м Донском корпусе, — спрашивает Привалов племянника.

Год назад главный редактор журнала "Дон" Суичмезов сообщал Привалову:

— Статьи о 5-м Донском кав. корпусе готовы, начинаем печатать. В этих статьях Вашего, Никифор Иванович, материала на 50 страниц текста.

Теперь Привалов интересовался как его близкий племянник, с которым он часто разыскивает нужные книги и журналы, следит за интересной казачьей темой.

А племянник отыскал тогда же журнал в краевой библиотеке и прочитал. Сразу признал приваловский почерк под заголовком "Бессмертник — цветок степной". Хотя статьи подписаны авторами-ветеранами корпуса, которые их в целом обрабатывали, стиль последней статьи явно приваловский. Заглавие приваловских статей и раньше, в других публикациях, взяты из песен или призывов — броские: "Дунай — речка глубока...", "Шли по Украине Донские казаки", "Разве забыть те первые бои", "На рысях, на большие дала", "Только вперед, к победе", "На рысях, к победе", "Донцы за Дунаем". И вот в "Доне" теперь приваловский бессмертник.

Дать отзыв на статей их автору-вдохновителю племянник забыл, за это теперь получит мягкий выговор.

— Сейчас в издательстве "Современник" вышла книга о творчестве Шолохова, —писал далее Привалов, — автора Бирюкова. Очень хорошо написана и разоблачает троцкистов, орудовавших на Дону и спровацировавших Вешенское восстание и этим помогшим Деникину в походе на Москву. Не было бы провокации троцкистов, не было бы и похода Деникина на Москву. И Гражданская война, возможно, окончилась бы на год раньше.

Посидел, перибирая обступившие его мысли о далеком прошлом и настоящем, о чем еще можно было написать. Да разве все опишешь! Закончил письмо:

— Здоровье наше удовлетворительное, пока держимся на ногах. А погода у нас паршивая, каждый день дожди. Не забудь всех наших родных. Передавай привет Хомякову Ивану Ивановичу, он теперь председатель Совета Ставропольской группы ветеранов 5 Донского кав. корпуса и живет где-то рядом с вами. Найди. Пиши, не ленись.

В конце июля Привалов получает письмо от Знаменского, читает и отмечает все три абзаца:

"23.07.77. Дорогой Никифор Иванович!

Переписка наша немного "Увяла", но зато я довел до победной точки 1-й том романа о красных казаках, о Миронове и Блинове. Второй том в черновом виде — на машинке — тоже готов. Причем из-за новых материалов 1-й том вырос теперь до 700 страниц. Заканчиваете пока февралем 1919 года — моментом вызова Ф.К. /Филиппа Кузьмича Миронова/ в Серпухов и преддверии Вешенского восстания...

1-го августа еду в Москву на целый месяц, отдыхать в доме твор­чества "Переделкино" и искать "точку приложения" для рукописи.

Задача тяжёлая... О результатах буду докладывать. А к вам у меня просьба.

Никифор Иванович, я нигде не могу найти книгу П. Герасимова о Каширине. Нет ли её у Вас в домашней библиотеке? Если есть, то осенью, в ноябре, когда буду лечиться в Железноводске заеду к Вам. Либо Вы её мне пришлите, а я верну потом с благодарностью и каким-нибудь "довеском".

Желаю Вам здоровья и бодрости в это жаркое время года.

Ваш Анатолий Знаменский."

Глядя на красивый ровный почерк Знаменского. Привалов вспомнил письмо украинского писателя Клименко П.П. Как этот Пётр Павлович умудрялся писать вкривь и вкось —- ни пересказать, ни описать его почерк нельзя, и как говорят, нарочно не придумаешь. А писал он, конечно, о деле. Вспоминал свою службу в 5 Донском, о своей писательской работе и просил помощи.

— Клава! До чего же красивый почерк у этого подлеца Знаменского! — радостно обращается Привалов к жене, заикнувшись на своём резком слове, как будто писатель услышит, не поймёт и обидится, — Видно та­лант в их роду заложен с давности и вот вылился — Анатолий Дмитриевич настоящим писателем стал! Послушай, что он сделал! Он закончил роман, которого ждут все казаки. Да, и не только казаки!

Жена поняла восторг мужа делами родного казака.

Многое знает Привалов о казаках, знает и то, что не все слышали правду о них. Те же его младшие братья Анатолий и Валентин, племянники, не говоря уже о людях не казачьего происхождения, знают только то, что пишут в книгах, прессе. А вот Анатолий Знаменский хочет рассказать о том, что знает старшее приваловское поколение.

Привалов ждёт гласности для всего народа, для друзей, единомышленников, а так же для тех, кто заблуждался.

И для казакоедов всех мастей, желавших остаться неразоблачёнными!

Пока же в печати и официальной прессе — запрет на правду о казаках.

Казаки волнуются, ждут. Знаменский пробивает правду! Добровольно взвалил на себя эту тяжелейшую и опасную ношу — бесстрашный борец за правду!

Ни Привалов, ни сам Знаменский не знали, что правду пробивать придётся ещё 10 лет — впервые роман выйдет только в 1987-88 годах.

И Привалов не узнает, какой ценой обернётся это новое потепление гласности, но наверное, содрогнётся...

Не узнает, что правда не успеет дойти до всех казаков. как тут же найдутся хулители Миронова. Тогда уж за то, что был-таки в красных!

И в новой истории не будет места ни правдоискателю Миронову, ни комиссару Привалову... Но это всё — после...

 

ХXX

 

В середине августа Привалов получил от Горшкова письмо, в котором бывший командир корпуса благодарит за поздравление с 75-летием. Привалов читает письмо и видит перед собой командира корпуса и даже слышит его голос:

—  Я чувствую себя вполне удовлетворительно, тружусь в меру моих сил, но ты, мой политический комиссар, Никифор Иванович, не вздумай волноваться. У нас есть еще порох в пороховницах — выдержим!

На это, явно подтянутое самочувствие и настроение командира, его заместитель тут же отвечает:

—  Знаем, какой это порох! Пока хорошая погода, да и то на пределе!

А вот Ваня Слуховский поздравляет из Киева с 40-летием окончания военно-политической академии. В августе 1937 года выпускники академии кавалерийского отделения получили назначения в кавалерийские части. Привалов вернулся с войны из кавалерии, а Слуховский — из пехоты, с должности зап. комдива по полит. части. Сейчас часто болеет, но летом подсушил свой порок, съездил в ГДР на встречу с однополчанами своей 247 стрелковой дивизии.

Душевно рад Привалов своему лучшему другу по академии. В начале сентября Привалов получил из райкома КПСС г. Моздока просьбу прислать свои воспоминания и об Аккермане, и о погибших казаках в годы Великой Отечественной войны. Есть и у Привалова порох, если к нему обращаются и он всем помогает, мобилизовав свои силы в этот юбилейный год для страны.

В последней декаде сентября Привалов получил от Знаменского бандероль с журналом "Кубань". В бандероль вложено письмо:

"Дорогой Никифор Иванович!

Я был под Москвой, в доме творчества, сдавал в редакцию рукопись н а ш е г о  романа. Будут читать, а мы подождем. Прошу Вас выслать мне книгу о Каширине — но только заказной бандеролью, чтобы не потерялась. Одновременно можете вложить пакет и статью Вашу по поводу Бабичева. Я в ноябре должен быть в Железноводске и тогда подъеду к Вам и все возвращу в целости.

Посылаю Вам на память журнал 'Кубань" с моей статьей о книжке А.Сединой "На крутом повороте". Книжка эта в толкованиях и особенно в предисловии грешит традиционными формулировками, но в ней даны сотни новых фактов, очень ценных для читателя. Эти-то Факты и опроки­дывают напрочь "традиционные" формулировки. Я добиваюсь переиздания этой книжки с дополнениями и исправлениями. Жду пакет от Вас.

С уважением, Анатолий Знаменский. 20.09.77г."

 

Привалов знакомится с журналом "Кубань", находит статью Знаменского: "Открытое письмо A.M. Сединой, автору книги "На крутом повороте". Прочитал сразу, не отрываясь от нее.

Знаменский дает высокую оценку работе Сединой: "Ваша небольшая, но такая широкая, емкая и самостоятельная по охвату материала книжка по значимости заслуживает уважительного названия "Томов премногих тяжелей".

Книга Сединой об участии казачества в революции и Гражданской войне с показом многих казачьих героев. Знаменский, имея уже богатейший мате­риал по этому вопросу, подробно анализирует книгу, приводит новые, дополнительные факты и в конце книги предлагает Сединой переиздать книгу и свою помощь.

— Да и Седина знает больше сказанного, но издать такую книгу с правдой о казачестве вряд ли можно. А Знаменский своей статьей как бы расширяет книгу, настойчиво и постепенно пробивая правду. Какие веские дополнения у Знаменского! Он пишет о Каширине, Автомонове, и, особенно, о Миронове, которых в то время оклеветали, а потом замалчивали в литературе и истории. Статью Знаменского теперь прочтут кубанцы, потом и донцы, и, если даже не читали книгу Сединой, поймут о чем речь. Если Знаменскому удастся поместить свою статью в одном из центральных издательств, ее прочтут многие.

Дочитав статью, Привалов поймал себя на мысли, тождественной со словами Знаменского: "странно даже, проживешь полвека /и даже больше!/, называешь себя образованным в некотором роде человеком, и вдруг оказы­вается, что не внял очень много, и как раз того, что обязан знать всякий мыслящий человек, гражданин".

Привалов так зачитался, что не слышал, как его уже звала к ужину жена. Повернувшись к жене, не сразу понял, почему она сердится, но какое-то внутреннее просветление настроило его на спасительную во многих случаях шутку:

С таким известием и ты молчишь!, — наперед зная, что скажет жена и что он ответит, чтобы передать ей свое настроение. Он принялся за
ужин и не мог утерпеть, чтобы тут же не рассказать жене о письме и статье Знаменского.

Журнал надо взять с собой в Пятигорск на возможные встречи с ветеранами и обязательно показать Конинскому и Аносову. Какой он все-таки
настойчивый и последовательный в достижении цели!

Со 2 октября Приваловы получили семейную путевку и поехали в Пятигорский санаторий Министерства Обороны. Все тот же диагноз у Никифора Ивановича — гипертоническая болезнь 2 и 3-й степени с левосто­ронним гемопорезом в 1971 г.

 

Не лучше диагноз и у Клавдии Андриановны, она тоже перенесла инфаркт и страдала многими хроническими заболеваниями, и все это последствия двух контузий в войну.

Старательно лечились, отдыхали, не ездили даже домой в Кисловодск за почтой, хотя намерения были. Никифор Иванович не играл, как прежде, активно в шахматы. А играть в шахматы он любил. Для этого в последние годы собирались любители в Красном уголке домоуправления через улицу от квартиры Приваловых. Когда-то этими шахматами, уже в Кисловодске, Привалов вызвал даже подозрение у жены... На фронте, в часы затишья, на временном отдыхе или переформировании, появлялись шахматы и достой­ные игроки, соперники. Мог просчитывать ходы в комбинациях и военных операциях... Впервые игравшего с ним соперника старался настроить на дружеский лад.

—  Имей в виду, что я в далекой молодости один из многих игравших свел партию в ничью с самим гроссмейстером Дуз-Хотимирским, когда он
давал сеанс одновременной игры!

В санаторий приходили близкие друзья-пятигорчане. Наиболее желанным был Василий Алексеевич Конинский. Беспокойный друг теперь не остав­лял своего комиссара без своего надзора, часто приходил к нему. Сам же он был под строгим надзором врачей, ходил со стимулятором сердца. И на этот раз беседа их не ограничивалась вопросами здоровья — они не хотели обходить пережитых, настоящих и будущих проблем, словно считая их важнее здоровья. Говорили и о завершении книги о боевом пути 75 кав. дивизии. Новосибирский ветеран дивизии  Найденов должен был вот-вот прислать рукопись на отзыв.

—  Никифор Иванович, у нас с вами в запасе, надо иметь в виду, наш бывший начальник оперативного отдела, а после нашего ранения начальник
штаба Латышев. Он тоже держит связь с Найденовым и в курсе дела.

Но далеко он, в Ставрополе, — напоминает Конинский. — Знаю, Василий Алексеевич. Был у него в прошлый раз на проспекте Октябрьской революции, где он живет. Вспоминал, как он рас­формировал последнюю Донскую кавалерийскую дивизию здесь на Ставрополье. Говорили о книге Найденова. Но Найденов хотел бы получить отзыв от нас с Вами и обещает скоро прислать рукопись в Кисловодск. А я вот расклеился, подлечат ли...

Оба понимали, как все может случиться и были готовы подменить друг друга.

XXX

 

Душевным другом Привалов считал трижды казака Аносова. Привалов дал ему такое звание за то, что тот по рождению Забайкальский казак, в войну был в 5-м Донском, а после войны поселился на жительство в Горячеводске, в станице Терских казаков. Сам Аносов гордился этим званием. В корпусе Аносов прошел весь боевой путь в должности зам. командира полка по политчасти. Да и первые годы войны был в этой должности. Как и Никифор Иванович — комиссар Советской армии, только рангом поменьше, высокообразованный и грамотный человек. Вот ему-то доводилось, и не раз, поднимать эскадроны в конную атаку. В одной из атак с саблей наголо под ним убило лошадь, эскадроны умчались. А когда он добрался до своего штаба, его с удивлением встретил пред­седатель только что назначенной похоронной комиссии:

—  Долго жить, комиссар, будешь!

Привалов так и не узнает, что Аносов /1902 г.р./ переживет многих доживет до 90 лет. Будет плакать открыто и искренно, без стеснения не только за троих, за всех казаков корпуса...

До сих пор Аносов активно работает лектором в обществе "Знание", хотя последствия тяжелейшего ранения очевидны не только для врачей — нельзя заниматься умственной работой. В любой час мог читать лекцию о международном и внутреннем положении страны. Рабочий стол завален газетами, журналами, книгами и письмами. Для этого стола он нашел себе место в построенном им самим доме. Аносов все же послушался врачей и после войны и госпиталя сменил умственную работу на физичес­кую. И от работы на земле трижды казак поправился и теперь снова в строю.

Иван Васильевич, — обеспокоенно спросил Привалов в разговоре с комиссаром полка, — расскажите, пожалуйста, о Носиченко. Он опять
пропал! В этом году ни одного письма не прислал!

А я, Никифор Иванович, у Вас хотел спросить о нем. Он же больше вам писал. В обход своего комиссара! — сердито закончил Аносов.

Речь шла о сержанте Носиченко из 223 кав. полка, который в одном из боев Корсунь-Шевченковской битвы вместе с Усть-Бузулукским казаком Тихоном Томахиным умудрился (приваловское слово) захватить 8 "тигров", 5 "фердинандов" и мотоцикл. В этом же бою был тяжело ранен в голову и пропал. Долго лечился по госпиталям, вернулся домой инвалидом — не работали правая рука и нога, каждый день припадки эпилепсии. Когда много лет спустя, возникло ветеранское движение и стали писать о 5-м Донском корпусе, Носиченко нашелся, вышел на Привалова. Стали переписываться. В первом письме похвалился, что через 15 лет ему сделали вторичную операцию, разработались рука и нога, не стало припадков, даже поступил на работу егерем. Писал "батькам" регулярно и вот снова исчез.

Анасов хорошо понимал, что значит это молчание, ведь у него такое же ранение в голову.

—  Хорошо, Никифор Иванович, что Вы с командиром корпуса Горшковым успели вручить сержанту заслуженную награду, хотя и с запозданием, —
Тяжело вздохнул Анасов, сознавая свою вину за столь длительную задержку награды. Анасов был, ведь, в том бою и знал о подвиге, и доносил в
политотдел корпуса, но потерял связь с казаком и, видно, слабо искал.
Привалов же винил себя.

Горестно помолчали, продолжая думать о жестокости и несправедливости войны.

Привалов думал:

—  Многие были покалечены и вернулись домой без единой награды.

А наша с Вами, дорогой мой комиссар полка, обязанность — не успокаивать­ся. Комиссарам нет отставки до конца их жизни. Иначе мы не комиссары!

Как бы поддерживая этот диалог, Анасов думал:

— Дорогой мой Никифор Иванович, я знаю, что сержант Носиченко не первый и не последний, за которого Вы беспокоитесь в свои преклонные годы. И не только за живых, но и за мертвых. Теперь Вы добиваетесь, чтобы и комиссара 41-го полка Калибердина посмертно наградили. А сколько мы с Вами приложили сил, чтобы реабилитировать нашего общего знакомого командира полка Блиновской дивизии Юшина Петра Федо­ровича, незаслуженно расстрелянного в назидание другим, и сообщить родственникам-ставропольцам.

 

XXX

 

Из санатория в Кисловодск Приваловы вернулись 22 октября. Дома жда­ла большая почта. Приближались большие ноябрьские праздники — юбилей Советской власти. Поздравляли отовсюду.

Поздравляло командование  воинской части из Кяхты — приемницы корпуса.

Привалов знал, что эта воинская часть — танковая дивизия. Командо­вание ее не забывает ни одного праздника, юбилея, дня рождения комис­сара корпуса и обязательно поздравляет. В этой дивизии один из полков — приемник 37-го гвардейского (Хоперского!) полка. В прошлом году комиссат этого полка Ковальчук описал встречу ветеранов всей 11 гвардейской казачьей дивизии в г.Урюпинске, где формировался его полк в начале войны. На встрече ветеранов бывшему комбату минометной батареи полка Поникаровскому, живущему сейчас там, в Даурии, в г. Чите, поручили описать боевой путь полка. Надо поздравить Ковальчука и спросить, когда будет издана книга и как ее достать.

С Кубани, из Кущевского совхоза, приглашали приехать на слет фронтовиков, героически оборонявших Кущевку в 1942 году.

Однополчанин по Даурии, по 15 Кубанской кав. дивизии, полковник Горохов из Москвы.

Шофер личной автомашины Карагичев, с которым Привалов проехал путь от Дона до Альп, ездил на родину, в Рябовский со Степного фронта в 1943 году.

Поздравляли райкомы и горкомы, райисполкомы и горисполкомы тех городов, которые освобождали казаки корпуса. Не забывали государствен­ные музеи многих городов и непременно — школьники-следопыты, развер­нувшие свои музеи и комнаты боевой славы по всему военному пути Привалова. Их было более трех десятков. Только с одного Ставрополя шли поздравления из сел Ага-Батырь, Сабля, Подлунное, Безопасное, Дмитриевское, из школ города Ставрополя.

И многие другие приглашения, поздравления.

А вот и письмо от сержанта Носиченко. Срочно поспешил сообщить Анасову, отписав в Горячьеводск, что еще в феврале у Носиченко отнялась правая сторона и пропала речь. Не мог написать левой рукой, ни продиктовать кому-либо.

— "Почему не послушался врачей после первой операции и не стал учиться писать левой рукой", — укоряет в письме себя Носиченко. Поэтому почти год никому не писал. Теперь речь вернулась, хотя стала замедленной. Вот теперь на машинке кое-как печатает одним пальцем левой руки, — ясно — с дефектами. Всю жизнь мучается, но не сдается казак!

А вот ростовские казаки что-то не спешат с приглашением на празднование 35-летия корпуса. Ясно, что эти сборы перенесут с ноября на более позднее время. Привалов вряд ли сможет приехать на эти праздники казаков и мысленно просит не обижаться — сейчас он не всем мог даже ответить.

Привалова Клавдия — жена Привалова Никифора ИвановичаПривалова Клавдия — жена Привалова Никифора ИвановичаПоспешно пробежал глазами письмо от Знаменского и идет к жене на кухню.

— Клава! Жди гостей на праздник — к нам приедет Знаменский. Слушай, что он пишет.

"Дорогой Никифор Иванович!

Я был под Москвой, в Доме творчества, сдавал в редакцию рукопись нашего романа. Будут читать, а мы подождем.

Докладываю Вам, что бандероль получил, теперь принимаюсь за книжку. Это все очень важно, так как материалов о Каширине у меня вообще не было.

Сейчас усиленно перепечатываю "на бело" и одновременно дораба­тываю 2-й том своего романа.

Нет ли у Вас (или у знакомых) фотографии Михаила Блинова? Путевка в Железноводск у меня с 1 ноября, так что буду у Вас".

Сел писать письма. Нашел список адресатов, которым он пишет в 70-е годы. Их осталось 114 из многих сотен. Сейчас придется сократить. На чистом листе написал 17 фамилий и имен. Последним записал: Антону. Но начинать надо со Ставрополя — там родные и близкие друзья празднуют два больших праздника.

Пододвинул лист бумаги и, с не проходящей душевной болью за все потерянное в прошлом, сделал основные наброски письма в адрес край-военкома.

Двести лет назад пришел на Кавказ Хоперский полк, сформированный на севере родного Хоперского округа. Шли навсегда, переселялись с семьями. Зложили на высоком плоскогорье, где сейчас стоит Ставрополь, крепость и рядом станицу, а на территории нынешнего края со временем основали много казачьих станиц и хуторов. Тут была их мирная и одно­временно боевая жизнь. Затем их, опять же насильственно, переселили ближе к горам. Хоперцы и там, на новой линии, в боевой обстановке, отстроились. В составе Кубанского казачьего войска разрослись до трех Хоперских полков, дав исторический отсчет времени Кубанскому каза­честву. В Гражданскую войну хоперцы, как и все казаки, размежевались на белых и красных, пережили трагическое расказачивание.

Во все трудные времена, начиная с прихода хоперцев на Северный Кавказ, на помощь им приходили казаки с Дона и Хопра. В конце Гражданской войны на Ставрополье пришла кавалерийская дивизия имени Блинова. Эта дивизия формировалась в тех же местах, в которых форми­ровался первый Хоперский полк. В ней было много казаков с Хопра. Многие из них стали Ставропольчанами. Тот же Шачнев Филипп Евграфович с Бузулука, живущий сейчас в Ставрополе, женившись на ставропольчанке, связал свою судьбу со Ставрополем так же как и Привалов.

Блиновской дивизии присвоили почетное звание Ставропольской, ею одно время единолично (командир и комиссар) командовал Герой Граждан­ской войны Апанасенко И.Р., одной из бригад командовал Герой Граждан­ской войны Книга В.И. Из-за заслуг этой дивизии в начале тридцатых го­дов было одно из предложений, переименовать город Ставрополь в Блиновск.

Неужели не вспомнят в праздник 200-летия города?

—  Именно Ставропольская кавалерийская дивизия спасла Москву от прорыва фашистской танковой армады через Каширу. В то напряженное время дивизии присвоили почетное звание 1-й Гвардейской кавалерийской! А в ней же было много ставропольцев!

Тогда же и Привалову пришлось защищать Москву рядом с родной дивизией в том же корпусе Белова в качестве комиссара 75-й стрелковой кавалерийской дивизии.

—  Самые видные ребята на улицах Ставрополя в двадцатые годы, —
никогда не унимался, повторяя, Привалов, — блиновцы в красивой кавалерийской форме. Клавдия Андриановна помнит!...

Вот этого частого повторения жена тоже никогда не перебивает и с удовольствием слушает.

При освобождении Ставрополя зимой 1942-43 годов по его полям неслась конница 5-го Донского корпуса, в составе которого были полки 11 гвардейской дивизии, формировавшиеся на территории Хоперского округа, на севере Сталинградской области. Полки корпуса дошли до пригорода Ставрополя, до Надежды, откуда их завернули в степь — там коннице вальготнее.

Почему же на Ставрополье нет памятника Донским и Хоперским казакам, как это сделано доваторцам?

Привалов не опаздывает со своим предложением. Неоднократно был на приеме у краевого начальства — не хотят понять. И даже намекают на казачье прошлое...

И сейчас, когда в Ставрополе идет празднование, Привалов не мог удержаться, чтобы не написать крайвоенкому.

Написал в Ставрополь и Антону Казьмину, еще не осознавшему эту глубокую обиду на несправедливость к казакам. Сообщил, что не успевают приехать в Ставрополь, да и врачи не рекомендуют разъезжать.

—  Антон, напиши как проходит праздник. Хоть одну улицу назвали
в честь казаков? Передавай привет нашей родне, Шачневу, Латышеву,
Хомякову.

Под словами "нашей родне" он имел ввиду сестер жены — Марию Андриановну и Анну Андриановну с мужем Тимофеем, племянниц Любу, Галю и Ирину с их семьями. Привалов считал себя укоренившимся ставропольчанином.

 

XXX

 

Перед 60-летием Октября у Привалова была большая нагрузка. Пригла­шали на встречи, просили поделиться воспоминаниями.

На торжественном собрании города Привалов долго сидел в президиуме, выступал от имени ветеранов. Там же ему вручили почетные грамоты от горкома и горисполкома, от отдела культуры горисполкома, от краевого комитета КПСС, исполкома, профсоюза и комсомола, отдельную грамоту от секретаря крайкома КПСС.

Уважали — на грамоты не скупились, а из правительственных наград до полковника дошла медаль "За отвагу".

Это было в прошлый юбилей, 50-летие Октября, Привалову вручили медаль "За отвагу". Можно было бы огорчиться, не подумавши и глядя на высокие ордена молодых возле власти тершихся людей. Но Привалов, как никто, знал о ценности боевой медали для того молодого красноармейца, каким он был в Гражданскую войну. В настоящее время у него было доста­точно наград, всего 22, из них 9 орденов, в том числе орден Ленина, четыре — Красного Знамени, два — Отечественной войны 1 и 2 степени, Богдана Хмельницкого 3-й степени и Красной Звезды.

До самого дома Привалов держался хорошо, а у ступенек крыльца вдруг почувствовал усталость. И это подтвердила сопровождавшая его жена, помогая ему разуться. Она и пошла-то с ним с намерением помочь.

Открыв дверь, Привалов встретился с взглядом Фурманова. И это тоже его верная спутница так вот поставила этот, вырезанный из журнала большой портрет весьма уважаемого политработника Красной армии, писателя и настоящего гражданина и коммуниста.

После чая, отдохнув, продолжал разбирать почту. Из Новочеркасска пишет брат жены Макар Андрианович Прокофьев. Привалов читает вслух: "Дорогие Клава, Николай Иванович, здравствуйте!

... Наконец, я получил возможность выполнить, Николай Иванович, Ваше поручение.

Боря, наконец, вчера вечером привез списки политработников, отпе­чатанные на машинке в 2-х экземплярах. Один экземпляр я передал Скоморохову И.Г., а другой передаю Вам.

В другом конверте я посылаю Вашу записную книжку, которую Вы передавали Боре, со списками политработников".

Еще одно дело завершено". — Дорогой Никифор Иванович!

С великими нашими праздниками! Желаю здоровья, творческих успехов житейского благополучия!

Пусть осуществятся все Ваши задумки! Да будет так!

... Недавно у меня был Петр Иванович Молчанов — директор Новочеркас­ского музея истории донского казачества. Вспоминали Вас.

... В журнале "Дон" (кажется в октябре) выйдет мой очерк "Банальная политграмота".

В журнале "Дружба народов" (декабрь) появится моя рецензия на книгу "Петр I".

Каменские газеты начали печатать сокращенный вариант первых трех глав моей повести о студентах-комсомольцах 20-х годов.

Поклон семье. М. Алпатов".

 

Здесь все интересно, а особенно повесть. Ведь он, Алпатов, был, если не участником, то свидетелем Гражданской войны на Дону — учился на старших курсах гимназии и потому знает о том времени... Но вряд ли он развернет панораму во весь обзор — он-то хорошо знает, что сейчас можно писать, а что нельзя.

Привалов недавно виделся с Алпатовым. Известный в стране и за рубежом, историк советской эпохи Михаил Антонович Алпатов уже опреде­лился в жизни, издав свои основные труды. Особенно, по истории истори­ческой науки (историографии). Сам Алпатов обладает большой научной эрудицией, много сил отдает литературному творчеству. Теперь нашел время подвести итоги — пишет мемуары. И, конечно, оценивает свои ранние дела большими. За все перегибы отпишется дежурной фразой. Дескать, жизнь строили новую, без проторенной дороги и, конечно, нало­мали немало дров. При разговоре с Приваловым Алпатов был более откровен­ным, горячо осуждал расказачивание, замалчивание и искажение истории.

А прочитать его автобиографическую повесть хотелось бы!

Двоюродный брат Александр Михайлович Привалов, точнее его жена Нина — сам он в море, в далеком плавании, — пишет из Латвии: "Все хорошо, дети заканчивают учебу. Летом ездили в Кулички, а в Рябовку не успели. Собираются на будущий год снова ехать туда....

В прошлом году Никифор Иванович совсем рядом был, в х. Станововском, но в Кулички не заехал. Да там неизвестно кто остался в живых, разве их тетя Фрося?

Тут его мысли прервала жена, суетясь по квартире и приглашая его в уже приготовленную ванну, предлагая ему свою помощь.

— Спасибо, Клава! Да что уж, совсем не казак я?! — слабо отшучивался Никифор.

XXX

 

7 ноября Привалов идет я колонне, возглавляющей демонстрацию, в группе ветеранов партии, Гражданской войны и Вооруженных сил. Через его плечо широкая лента: "Активисту Советской власти!".

Как же они постарели! Но не сидится стариками в такой торжественный день, хорохорятся друг перед другом, как сказали бы далекие рябовские хуторяне, не хотят показать старческую слабость и потерять достоинство. Да еще без конца шутят, пускаясь в воспоминания и тут же их обрывая под напором других.

Прошли на центральную площадь и остановились на трибунах, разбив­шись на мелкие группы. Долго стояли.

— Александр Николаевич, — обратился Привалов к стоящему рядом Решетову, — Вам привет от Алпатова. Помните, в прошлом году, летом встречались в краеведческом музее и даже сфотографировались небольшой группой. Вы с ним рядом стояли?

—  Помню и есть у меня фото. Только рядом с ним сидел Недорубов, а потом я с Вами. О чем же он пишет?

Но рассказать об Алпатове Привалов смог только при расставании.

У Привалова росло беспокойство о предстоящей встрече со Знамен­ским. Такой логический вывод, к которому они с женой пришли — вряд ли во время парадов и демонстраций писатель поедет, — стал теперь не вполне основательным. Он может выехать и сразу после завтрака. Если даже не торопиться, то выедет часов в десять. А езды здесь не более полутора-двух часов. Приваловы часто ездили в Железноводск к близким друзьям, к бывшему замполиту двенадцатой Воронкину Ивану Авдеевичу. И знают этот путь основательно. В общем, выходило, что писатель уже ждал его дома, а Привалов задерживался... К тому же и уехать из центра сразу после демонстрации трудно, а от предложенной машины он отмахнулся. А виноват Решетов, живой герой романа Шолохова "Тихий Дон".

 

XXX

 

Клавдия Андриановна, услышав стук дверей, тот час же вышла встретить его и тихо объявила, что уже давно ждет писатель, и что она старается занять его приготовленной папкой с документами.

—  А Вы, Клавдия Андриановна, говорите, что в крае остались только одни Ставропольские казаки! Вот и сейчас на Ставрополье едут, как и во все года, хоперские казаки, — начал Привалов еще в прихожей, но так громко, чтобы слышал гость.

Клавдия Андриановна игру-перепалку не приняла, продолжая сердито выговаривать за задержку и помогая ему раздеться.

Никифор Иванович продолжал свой разговор, входя в комнату:

—  И не случайно встречаются ныне, здесь на Ставрополье, два Хоперских казака из далеких и глухих степных хуторов!

Пошел с распростертыми руками, открываясь настежь, навстречу вставшему из-за стола земляку. Тот принял полушутливый извинительный разговор:

—  И никакие они, наши родные хутора, не глухие! Они находятся в
самом центре узла, в переплетении земельных хвостов, надельных куренных лент, многих станиц Прихоперья и Придонья, — при этом Знаменский
сделал ударение на слове "многих".

Привалов подхватил:

—  Это Вы точно определили место наших хуторов. Бывало, пока проскачешь эти не длинные двенадцать верст от Рябовки до Ежовки, то пересечешь земли Зотовской, Федосеевской и Слащевской станиц.

— А если географически, то в самой середине земного шара, — начал было писатель, но спохватился. Слишком длинным было полушутливое определение места размещения хутора Ежовки в его, наверное, уже известном Привалову, рассказе, а надо было кончать эту разминку.

Хоперские казаки стояли друг перед другом, не прерывая рукопожатия, продлевая теплоту родственного объятия, и рассматривали друг друга, счастливо улыбаясь. Привалов восторженно смотрел на сравнительно молодого, крепкого, жизнерадостного земляка, стараясь глубже рассмотреть свою смену. Знаменский смотрел настороженно-пытливо, стараясь оценить старого казака, его физическое состояние на 78 году жизни и после утомительной демонстрации, отыскивая сходство с молодым казаком на фотографиях.

Знаменский поспешил перевести разговор к нынешнему моменту:

Как Вы чувствуете себя? Извините за вторжение в такой тяжелый для Вас час!

Когда это мы уставали от демонстрации, — начал было Привалов, но его перебила жена:

Вы же предупредили, и мы подготовились. Вы, Анатолий Дмитриевич, присаживайтесь вот в это мягкое кресло, а Коля полежит напротив, на кушетке. Успокойтесь, отдыхайте, а я — сейчас.

И отступилась от них, стала накрывать на стол.

С приходом Привалова, с его громовым и веселым голосом квартира оживилась и, казалось, посветлела, стала просторнее. Первое впечатление гостя о резком несоответствии между былым положением заместителя командира корпуса, возвратившегося из победного похода из-за границы и скромной квартирной обстановкой (Тоже мне, казак!), незаметно переменилось в пользу хозяина. Писатель пожалел об обидной мысли, вспоминая калининскую характеристику скромного комиссара. Сам же хозяин квартиры, по всему видно, был доволен обстановкой как вполне естественн­ой.

Двухтумбовый стол, за которым только что сидел Знаменский, был достаточно большим, вместительным и стоял у окна на южную светлую сторону. В тон ему была остальная, недорогая, скромной поделки мебель отечественного старинного производства. Рядом со столом — двухстворча­тый книжный шкаф, книги в котором уже не вмещались и выставлялись на верх шкафа. Между шкафом и столом, в углу, маленькая тумбочка с газета­ми и журналами. Все это — кабинет хозяина. Сидеть в этом уголке удобно, никто не мешает, хотя рядом, в другом углу и стояло трюмо с женскими принадлежностями — жили Приваловы вдвоем.

Посреди комнаты прочно обосновался большой, массивный, на толстых ножках овальный стол, за которым без затруднения могли разместиться несколько человек.

Хозяйжа успела рассказать, что за ним умещается вся многочисленная родня. Этот стол имел двоякое значение в зависимости от времени суток и желания хозяев. Сейчас он стоял в гостинной. На нем была красивая клеенка, трафин с напитком, две аккуратные чашечки и только что принесенная Клавдией Андриановной почта. К столу гостинной явно относились стоявшие возле него мягкое кресло, кушетка с торшером и радиорепродуктором на нем, продолговатая тумбочка, телевизор и второй, встроенный в стену, книжный шкаф.

Сейчас хозяйка разместила казаков: гостя — в мягкое кресло, хозяина, в приказном порядке, уложила на кушетку, заменив ему полков­ничий мундир с иконостасом наград на полосатую пижаму. Но не тут-то было — хозяин тут же и поднялся.

— Вот эту книгу печатали в журнале "Современник"? — и подал писателю книгу Малахова "Удар красногвардейцев".

Знаменский, полистав, не спеша ответил:

— Нет, не эта. Вспоминаю автора — Владимир Успенский. Но пишет он тоже о Блиновской дивизии.

Хоперские казаки так увлеклись разговорами, что не заметили, как их гостинная превратилась в столовую. На столе, покрытом белой с красивыми цветами скатертью, появились красивые тарелки, фужеры, бокалы и все остальные застольные приборы. Проявился холодильник возле открытой две­ри на кухню. Хозяйка приглашала к столу. Взглянув оценивающе на стол, Знаменский опять внутренне не удержался, подумав: "Вот это все — дело рук ставропольской казачки, утерла нос казаку!".

— И разгорелся большой разговор, веселый и шумный — и всего-то двух казаков. Молодой все время старался держать его в нужном направ­лении к Дону, Кубани, Ставрополью, за пределы их. Старый охотно подхватывал, пускаясь в подробные рассказы, то и дело включая в серьез­ный разговор казачьи прибаутки, былинки и шутки. Было и весело, и грустно, и печально.

В страстном разговоре не заметили, как снова перешли в гостиную, но теперь они уже сидели за столом, заваленном бумагами, письмами, книгами.

Знаменский постепенно рассказал о себе.

Родился 1 мая 1923 года. Первые два-три года подрастал в Ежовке. Затем переезжал в Хоперском округе с родителями — отец был активистом Советской власти — из Ежовки в станицу Слащевскую в 1926г., потом бегство в станицу Нехаевскую в 1930 г. и оттуда в станицу Кумылженскую в 1937 г. С раннего детства проявил способность к рисованию, а в 10-м классе отослал в Москву на конкурс свою первую литературную работу — юношеский фантастический рассказ. Эти ранние способности привели к неожиданным драматическим событиям. Поводом для них послужил невинный вопрос неграмотному докладчику из обкома:

"Какая же классовая борьба должна быть в коммунистическом обществе?" Надо пояснить, что доклад был по теме о возможности победы коммунизма в одной отдельно взятой стране в свете статей и высказываний товарища Сталина. Докладчик не мог ответить на вопрос девяти-десятиклассников, собрание спешно закрыли, но лектор обиделся и видно в Сталинграде пожаловался таким же, как он, дуракам. 19 апреля 1940 г. Анатолия Дмитриевича арестовали, не дав закончить 10 класс. Состряпали групповое политическое дело. Скорый и неправый суд определил срок наказания — подросткам по 6 лет, взрослым — по 8, 10 лет. Срок отбывал в Коми АССР, а после окончания 6 лет, ему, Анатолию, посоветовали не уезжать с Севера. Там он прожил 17 лет, работал лесорубом, землекопом, нормировщиком, десятником каменного карьера, начальником отдела геолого-приискового треста, журналистом городской газеты города Ухта, упорно учился — открыто и крадучись, в перекуры и по ночам. Стал писателем. После, реабилитации Знаменский  учится в литературном институте г. Москвы. После окончания этих высших курсов в 1960 г. уехал не домой, а на Кубань, поселившись сначала в нефтеносном районе в г. Ходыженске. Некоторое время жил в Горячих Ключах, сейчас живет в г. Краснодаре. Выпустил 15 книг - четыре романа, повести, рассказы, сейчас работает над пятым романом. В писательских и издательских кругах его ценят — издает книги не только в Краснодаре, но и в Москве, член Союза писателей СССР. Историю пребывания в отдаленных местах пока приходится скрывать под фразой: долго работал на Севере. Его реабилитировали, но хода особенного не дают, замалчивают. Он сам настойчиво пробивается своими уже признанными произведениями.

О своем последнем романе, названия которого он еще не обнародовал и над окончанием которого сейчас работает, скажет:

— Называю его книгой-судьбой. Ни один писатель не знает — какая из его книг для него главная. Именно эта книга и есть моя, потому что все сказанное в ней не мог сказать никто другой, это было наречено сказать только мне и никому другому.

Желанная для них беседа пролетела как мгновение.

Знаменский интересовался Блиновым, Мироновым, тем далеким временем. Он ставил свои вопросы прямо, без полуправдивой дипломатии, которой стало много у осторожных историков и литераторов. Казалось, он один знает истинную правду. И Привалов верил ему — Знаменский тут же, не понижая голоса и не озираясь, с грубоватой твердостью, давал ответы и никого не боялся. Боялся одного того, что задержат издание книги. Ведь правда не нужна правящей элите. Все это тревожило и было не предсказуемо, нужно надеяться на лучшие времена. Писатель надеялся, но не сидел, сложа руки, а находил и делал очередной тактический маневр, используя каждый проблеск гласности.

—  Я тут решил печатать отдельные главы романа и не по порядку, а в разброс, чтобы не сразу поняли, а привыкали... — скажет он.

И легкое огорчение, которое писатель предвидел в том, что Привалов не был в непосредственной близости к главным героям романа, покрывалось все большей уверенностью в правильности линии романа и его деталях — Привалов все же свидетельствовал о многом из того времени, одобрял.

Привалов радовался, видя, как ровные знаменские строчки вдруг проре­зывали страницу тетради подобно стреле самолетного следа в небе.

Бесшумно двигалась между ними гостеприемная Клавдия Андриановна, стараясь не мешать им. Если бы сам же Привалов Никифор Иванович не обращался то и дело к ней — а помнишь? — как бы за поддержкой.

Разговор продолжался на улице, при проводах земляка.

Уже при подходе автобуса Привалов в который раз просил писателя:

—  Пишите! И, если потребуется обратиться в партийные органы, я готов встретиться с Вашим краевым начальством.

Он верил в свои силы и свой авторитет.

Двери автобуса захлопнулись, но Знаменский еще одно мгновение видел улыбающихся Приваловых: Клавдия Андриановна махала рукой и что-то говорила, а Никифор Иванович, видно, повторял: пишите.

Знаменский уезжал и думал о Привалове: кто же это писал о его завидной памяти на имена, которые он четко называл в своих рассказах, кажется Симонов?

И на другой день Знаменский будет вспоминать Приваловых, напишет из санатория домой:

"Вчера ездил в Кисловодск, был у казаков. Никифор Иванович — старый, вроде Ефремова Е.Е. (ему 78 и после инсульта...), интеллигентный человек, в свое время (1937 г.) закончил Военную академию им. Ленина. — Очень веселый казак. Он был на трибуне во время демонстрации и поэтому мне пришлось его ждать часа полтора.

Квартира у них 2-х комнатная, чистая, без старческого духа. Жена ругательная, умная, из Ставрополя. Он ее все время разыгрывает, что ставропольцы хотели поверстаться в казаки, но не сгодились в деле и т.д. В общем, очень добрые и, главное, не ветхие разумом и духом, было это приятно.

Многие годы спустя, когда Знаменский уже несколько раз издаст свой роман "Красные дни", вспоминая свою запоздалую встречу с Приваловым, пояснит:

Никифор Иванович формально (в печати) боролся лишь за реабили­тацию Ф.К. Миронова, как преданного Советской власти командира, а тема борьбы с расказачиванием как бы автоматически возникала лишь из вопроса об убийстве Миронова, как первопричины. Да иначе он, старый политработник и не мог в то время ставить вопрос. Я же был намного свободнее и (простите меня) настырнее, избрав темой романа именно этот "концевой" вопрос.

Поэтому встреча оттянулась на несколько лет.

Как личность, Никифор Иванович, конечно вызывал глубокие симпатии, как образец казачьего офицера, образованного и воспитанного на традициях военной "элиты": мягок, эрудирован, воспитан, по-казачьи добродушно-ироничен и т.д.

Я видел это и мне было грустно еще раз убедиться, как в этой стране (прибегаю к терминологии своих врагов-деморосов) дискриминированы русские люди во всех областях деятельности, и особенно — выходцы из казачества. Ведь в 60 с лишним лет такому военному, как Никифор Иванович, имеющему выдающиеся заслуги (подвиги) во время ВОВ, пристало бы носить погоны генерал-лейтенанта по меньшей мере. Но ... почему-то обошли... И он ни одним намеком не коснулся этого: "главное, мол, служить Родине..." Но я-то писатель, я обязан видеть и не только говорить, но и кричать о болезненных вещах и вопиющей несправедливости. За то и меня самого держат плотненько в положении "литературного полковника".

XXX

 

Привалов Никифор Иванович с женой Клавдией. г. Кисловодск, 1955 г.Привалов Никифор Иванович с женой Клавдией. г. Кисловодск, 1955 г.Привалов, проводив земляка и видного писателя, прилег, наконец, уединившись, чтобы отдохнуть от утомительного дня — до ночи было еще много времени. Лежа с закрытыми глазами, он никак не мог забыться в кратковременном сне.

... Праздник в городе продолжается. И горожане, и отдыхающие отби­рают от этого торжественного дня все желанное, радуются, веселятся. Отчего же тогда душевная тревога? Привалов совсем не думает о своей болезни, о старческих недугах — он как бы не чувствует их. Зато ум и сердце ощущают что-то болезненное и непостижимое вне его самого и смутное чувство своей вины во всем этом.

...Что уж говорить, если даже Ленин, с его гениальным умом, высокой властью и всесильным Чека, не мог тогда владеть своим окружением! Не знал он об аресте первого инспектора кавалерии республики?! — думает Привалов и последние слова, видно, произносит вслух так, что к нему в спальную комнату заглянула жена: одолевали думы от которых нельзя было отмахнуться.

...Где сейчас Знаменский? Доехал ли до Бештау и ждет другую электри­чку или уже сел в нее и подъезжает к Железнсводску и беспокоится о концовке романа так же, как и Привалов? Как знать?

Как не дано было знать, сколько еще едут к нему, от кого идут письма, поздравления и соболезнования. Многие друзья, узнав о его болезни, спешат выразить ему поддержку и сочувствие.

Из Новосибирска идет рукопись о боевом пути 75 дивизии "Сибирская кавалерийская". А комиссар 223 кавполка Анасов собирается проведать своего комиссара корпуса и отвезти, как здесь потом потребуется, эту не читанную, только подписанную Приваловым рукопись к генералу Конинскому.

Не знал Привалов, что его лучший друг по Камышинскому полку Блиновской дивизии Янушкевич подготовляет в Риге к поздравлению с Новым годом газетные вырезки с описанием последнего подвига в Лиепае их бывшего командира полка в двадцатых годах, а в 1941 г. — командира 67 стрелковой дивизии генерала Дедаева. Следопыты нашли могилу, поставили памятник.

Не знал Привалов, что через какую-нибудь неделю-две ему опять, в третий раз в этом году, придётся идти на стационарное лечение. Что перед самым Новым годом ему будет совсем плохо. Врачи запишут в историю болезни весьма тревожное и безнадежное: острый распространённый инфаркт миокарда...

Грохот холодильника — вот, ведь, нет времени и сил заняться им! — вернул его из полузабытья к действительности.

Клавдия Андриановна сидела за столом и перебирала письма. В нас­тупившей тишине он услышал её тихие успокоительные слова: — "Милые родные мои казаки!" — наш Толя пишет...

"Вот кто расскажет о моих тревогах", — мелькнёт мысль в сознании Привалова и переключится на ещё одну заботу, на почти законченную статью о работе политотдела корпуса. Её уже можно будет отсылать в Ростов.

Привалов успокаивался, почувствовал облегчение — приходило желанное оздоровительное забытьё.

 

XXX

 

А в это время Анатолий Калинин преодолел столичную суету. Не любивший покидать сроднивший хутор, на этот раз он должен был, как депутат Верховного Совета РСФСР, выехать в Москву. И тот же час набралось много важных и неотложных дел. Всё же главное из них было проведение торжественного Объединённого заседания по случаю 60-летия Советской власти с участием ЦК КПСС и Верховных Советов СССР и РСФСР.

Калинин успел уже выполнить большую часть наказов избирателей, побывав в государственных учреждениях, прослушать и одобрить итоговый доклад о достижениях Советской власти и планах дальнейшего строительст­ва развитого социализма, встретиться с интересными ему людьми. писателя­ми, знакомыми, принять парад на Красной плошади на трибунах для почётных гостей, побывать на званом торжественном обеде — был доволен проделанной работой. Не вот сейчас, здесь в Москве, вспомнив недавнюю встречу с Недорубовым, он как-бы увидел и услышал оставленных в мезонине хутор­ского дома своих литературных героев. Будулай в который уж раз стучал­ся и просился на встречу с ветеранами корпуса, хотел побывать в местах прошлых боёв, в хуторе Вербном, где он потерял дорогих ему жену и сына. Теперь он выживает от перенесённой травмы, остаётся жить и хочет встре­титься со своим комиссаром. Ему, Будулаю. кажется, что в прошлую встречу комиссар не так понял его, они не договорили о многом...

И так из года в год писатель возвращался постоянно и к образу Привалова, провёл его по многим своим произведениям. И уже не поймёшь, где реальная жизнь, а где рисуемая писателем, — то ли писатель беседует с Приваловым, как тогда на фронте в бытность корреспондентом "Комсомоль­ской правды", или как в 1971 г. в Пухляковском, когда Приваловы отды­хали в Мелеховском доме отдыха и были частыми гостями в доме писателя, и когда Привалов рассказывал про цыгана-казака, то ли писатель беседует с Приваловым за рабочим столом, уединившись от домашних. Всё слилось в единую жизнь.

Как-то на телеэкране промелькнули кадры: Анатолий Калинин на встре­че со своими избирателями в х. Пухляксвском сказал, что в своей жизни знал двух настоящих коммунистов и первым назвал Привалова Никифора Ивановича.

И вскоре, в письме к председателю Совета ветеранов донских казаков Хомякову Ивану Ивановичу — окружному атаману на Ставрополье по прозви­щу Привалова — дал такую сжатую и ёмкую характеристику своему другу:

"Для меня, военного корреспондента, встреча с Никифором Ивановичем в Пятом донском кавкорпусе в годы войны и дальнейшая дружба с ним — одно из самых ярких впечатлений всей моей жизни. Удивительно чистый, мужественный, скромный и несгибаемый человек. Казак, в жилах которого, казалось, звенели кровники разинских и пугачёвских времён. Великолеп­ный образец и пример коммуниста ленинского воспитания. Человек обширней­ших знаний, народной мудрости и юмора, простосердечности и зоркости".

Партийная душа Донского корпуса. Высокий и бескорыстный друг его командиров А.Г. Селиванова и С.И. Горшкова. Всегда предпочитая оставаться в тени, он горячо радел о том. чтобы не обошли. не забыли достойных славы и почета.

Дон, казачество, социалистическую Родину он любил как верный сын. Было и сохранено в характере Никифсра Ивановича Привалова до конца жизни что-то обвораживающее — детское. Смеялся самозабвенно. Бесстрашие соединялось в нём с нежностью.

Только частицу этих черт и качеств Никифора Ивановича мне удалось передать на страницах романов "Цыган" и "На юге", в поэме "В саду Сайда".

Не могу не сказать о том, что истиной боевой подругой и верным спутником Никифора Ивановича Привалова была его жена. Клавдия Андриановна, прекрасная русская женщина.

11.05.87 г.  А. Калинин".

А в новом романе "Запретная зона" писатель своял в прозе вечный памятник Приваловскому роду, затопив в Цимлянском море станицу Приваловскую. Отдалённые потомки-археологи, если вздумают искать затоплен­ную станицу, будут искать её вечно, как до нас столетиями ищут Атлан­тиду в океане.

 

 

Год и вся жизнь (Биографический очерк о Привалове Никифоре Ивановиче, 1977 год)